Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова

И только когда пауза истекла, Симонцев рассудительно заметил:

– Геннадий вообще-то лучше нас это знает. Это со мной у вас были… инциденты. А на него можно положиться.

Вот тут не помешал бы голос Макара. Но Илюшин по-прежнему молчал, и Саня добавил:

– Вы его на прошлой неделе в пример ставили.

– Было дело, – признал Кабан. – Дал маху. Знаешь, что дружок твой натворил?

Саня всем лицом выразил вежливое недоумение. Ему очень мешали скулеж и всхлипы Рудного. Они отвлекали Кабана. Переключали внимание на себя и напоминали о незавершенном деле. Симонцев с раздражением направил в адрес Генки мысленный посыл: «Не мешай!»

Поразительно, но Рудной притих.

– Он Стасяну таблетки поменял, – процедил Кабан, выделяя каждое слово.

– Какие таблетки? – очень естественно удивился Саня. – От головы?

– От головы, блин… От всего! В ванной лежали, в ящике. А я-то смотрю – Стас дрищет неделю подряд! Что за напасть? А тут просветление у меня случилось. Сунулся в его батарею…

– Батарею? – переспросил Симонцев.

Ему важно было удержать внимание Кабана, но максимально естественно, чтобы тот не заподозрил, что он тянет время. Чем дольше Кабан стоял в стойке, тем больше было шансов, что до пенальти не дойдет.

– В лекарства! – рявкнул Кабан. – Не тупи! Лекарства его в ящике!

– Понял… И чего там?

– Перемешано все на хрен! Дружбан твой постарался! – Кабан кивнул на Генку, который сообразил, что нужно спрятаться, и начал сдвигаться в сторону койки. – Лежи, сука! Куда пополз? Я с тобой не закончил! Кто дежурил последние три дня? А? Он и дежурил! Открыл ящик и давай там шуровать, сволочь. Чуть брата мне не угробил!

Саня бросил взгляд на Генку, который не пытался ничего опровергать, и его озарило. Кабан заблуждался. Рудной начал свою подрывную деятельность не три дня назад – много, много раньше. Чума выбил ему зуб. Чума таскал его на шнурке, как собачонку. Зуб, подвешенный в мешочке, был зарубкой. Напоминанием, что с ним обошлись несправедливо.

Молчаливым объявлением войны.

Воевать Рудной мог только одним способом. Он знал, как открыть ящик с лекарствами, и принялся химичить с его содержимым.

Никакого плана у Генки, естественно, не было. Он не сочинял планов – он действовал, не просчитывая даже на шаг вперед.

Вот почему Чуме становилось все хуже.

Его дурное состояние, его взвинченность и озлобленность, его придирки к Симонцеву, дохлая крыса и все-все-все, что случилось потом, было результатом нерасчетливой Генкиной злобы.

«Мститель ты хренов, – с тоской подумал Саня. – Что ж ты наделал, дурачина?»

Объяснение получило и Генкино смятение последних недель. Он, надо думать, был в панике. Из-за него Чума сорвался и едва не убил Симонцева. Рудной и попытался бы вернуть все как было, но он понятия не имел, как распределить лекарства по своим местам.

«За такое прикончить мало», – отстраненно подумал Саня. Было ясно как день, что Кабан видит лишь часть айсберга. Но и этой части ему достаточно.

Прекрасно понимая, в чем его преступление, Генка даже не пытался отбиваться. Наказание он воспринял как должное.

Саня лихорадочно пытался найти лазейку. Покаяться? Пообещать искупить вину? Соврать, что Чума сам переложил таблетки? Все не то, не то! Что толку перебирать варианты, если все равно невозможно телепатически передать их Рудному? К тому же Саня хорошо понимал: ни один ход, подразумевающий Генкино участие, не ведет к избавлению от пенальти.

Он может придумать для него десяток стратегий спасения.

Гена не справится.

Просто не сумеет.

Но ведь тогда, сказал он себе, решение очевидно. Нужно выкинуть Генку из этой партии.

Как только он это понял, все остальное стало легко.

– Блин, дядя Дима… – Саня с сокрушенным видом запустил руку в отросшие волосы. – Елки… Не знаю даже, как сказать… Ген, прости меня, я идиот…

Кабан повернулся к нему всем телом. Синие глаза с булавочными точками зрачков уставились на него.

Симонцев про себя отметил, что футбольная стойка отменяется. Но это было только начало.

– Это я сделал, – твердо сказал он. – С таблетками. Гена вообще к ящику не прикасался. Куда ему, ну серьезно… Он обычную-то дверь с трудом открывает. А я взломал. Я раньше с ворами тусовался, они меня научили.

Кабан не проявлял никакого интереса к биографии своих пленников. Казалось, он был убежден, что все трое самозародились у него в подвале. С его точки зрения, ни у одного из них не было никакой жизни, пока они не попали к нему. Так что Саня ничем не рисковал, выдавая эту ложь.

Серый от страха Генка поднял голову и уставился на него.

Илюшин издал невнятный звук.

– Поня-я-ятненько, – протянул Кабан и прищурился. – Вот оно как. Решил отплатить Стасику…

– Что? – Саня вскинул на него недоуменный взгляд и подскочил: – Да вы что, дядя Дима! Нет! Если бы я знал, что Стасику хуже будет, я бы ни в жизни… Нет, я для себя хотел.

– Чего – для себя? – зарычал Кабан. – Чего – для себя?

– Ну, это… – Саня с такой глубиной пережил полагающуюся ему по роли эмоцию, что ощутил, как у него краснеют щеки. – Кайф хотел поймать. Думал, колеса помогут. Я ж не знал, что это все для Стасика!

– Кайф? От чего, от нейролептиков?! Ты совсем пустоголовый, что ли?

– Да не знал я! – с отчаянием выкрикнул Саня. – Мне последнее время ужас как страшно спать. Каждую ночь мокрый, хоть выжимай. Одни кошмары снятся. Я подумал: наверное, у Стасика успокоительное. Если побольше выпить, глюки можно словить. Заодно и успокоюсь.

– А лекарства ты ему зачем поменял?

– Я не менял! Я просыпал, когда себе брал! Хотел обратно разложить, как было, но перепуталось же все… А вам сказать боялся.

– Правильно боялся, – зловеще сказал Кабан. – Не подвело тебя чутье.

Саня не обратил на его слова никакого внимания. Важно было не то, что Кабан говорит, а то, как он держится, как дышит, как двигается.

Стоял он, замерев в неудобной позе, с опорой на левую ногу. Неуверенно стоял Кабан. Из этого положения его могло развернуть в любую сторону.

– Если бы я знал, что Стасику будет худо, я бы лучше руки себе откусил, – заверил Саня. – Мы же не дураки и не звери. Все понимаем. Стасик не виноват, что он такой. Он себе здоровье не выбирал. Когда он на нас кидается, ему самому паршиво, мы же видим! А если его получше узнать, он хороший парень. Веселый даже! Можете что