Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова

– А ну проснись!

– Не сплю я, ты чего, – безразлично отозвался Симонцев.

– Нет, спишь! Не затем, блин, мы тут с тобой возились, чтобы ты сам себя угробил голодовкой!

Саня хотел что-то объяснить, но махнул рукой и лег лицом к стене. Ему было лень даже языком шевелить.

Макар должен был обидеться и свалить. Уж кто-то, а Илюшин не привык, чтобы им пренебрегали.

Вместо этого он пихнул Саню в бок, чтобы тот подвинулся, и улегся рядом. Они лежали спина к спине, и Макар начал негромко рассказывать.

Сначала Саня не слушал. Но постепенно сквозь толщу ледяного бесстрастия до него стали доноситься отдельные фразы. Словно кто-то с берега пытался докричаться до него, покачивавшегося на дне океана.

К тому же его грела илюшинская спина.

– Мы или выйдем отсюда, или подохнем, – говорил Макар. – Подохнем – все понятно. Тут и обсуждать нечего. Но если выйдем… Некуда мне идти, понимаешь? У воров меня убьют, ничего я никому не докажу. Да и не хочу я больше такой жизни. Хватит, наворовался. Отца найти? Он за четырнадцать лет не удосужился со мной поговорить. Даже письмишко бросить в почтовый ящик. У меня никого нет. Вон, у Генки – целый дядька, если не спился за этот год…

– Который его продал, – подал голос Саня.

– Там и кроме дядьки людей хватает. Тетки дальние, бабы деревенские… Кто-нибудь его пригреет, не сомневайся. Геныч работящий и незлой. Все у него хорошо будет. Ты домой вернешься. А я? – В голосе его впервые прозвучала неприкрытая тоска. – Мне-то что с моей свободой делать, скажи, Сань? Было бы мне восемнадцать, я бы что-нибудь сообразил. Но до восемнадцати как мне прожить? Если только с Генкой пойти, проситься к добрым людям…

Он замолчал. Спина его распространяла тепло, как печка, и вселенский холод, охвативший Симонцева, понемногу отступал.

– Пойдем со мной, – вдруг сказал он.

И удивился, поняв, что это решение сидело в нем давно.

Илюшин одеревенел.

– К маме с папой придем. Они тебя примут, даже не думай! Места у нас до фига. Вторую кровать в моей комнате поставить – легко. Там еще две влезет! – Саня уселся на койке и обхватил колени. – Вот еще выдумал – к каким-то добрым людям проситься…

Его захватило видение. Они живут вместе. Тусуются после школы. Разучивают «Агату Кристи» и «Наутилус» на гитаре. Подкатывают к одноклассницам. Илюшин, само собой, вне конкуренции, девчонки от него млеют. Кроме Нины, которая гимнастка и вечно пропускает школу, потому что у нее сборы. Когда тоненькая Нина проходит мимо и коротко взглядывает из-под густой челки, Саня начинает думать, что все-таки школа – не совсем бессмысленное место.

Он представил, как они едут на дачу и орут песни, мама морщится и затыкает уши, а папа хохочет. Ныряют на Святозере – там есть такие места, что сердце останавливается от красоты. Лопают одну пиццу на двоих. Такую, чтобы грибов побольше и колбаски в кружочках! А сверху – куча соуса!

При мыслях о пицце у Симонцева заурчало в желудке. Он вдруг понял, что страшно голоден.

Из своего оцепенения он увидел будущее – счастливое, веселое, необычное… Нормальное, ошеломительно нормальное! Рядом с настоящим другом. С которым можно разделить радость, беду, страх… Что угодно.

Он вдруг заметил, что Илюшин содрогается, закрыв лицо руками, и в первый миг перепугался:

– Макар! Ты чего, Макар? Тебе плохо?

Макар попытался отмахнуться от него локтем и даже брыкнул ногой, причем попал в синяк на бедре, и Саня взвыл. Макар отнял ладони и поглядел на Симонцева. Лицо у него было залито слезами.

– Харэ реветь, – сказал Саня, с трудом проглатывая ком, вставший в горле. – Планы, конечно, очешуенные. Но мы еще как бы в шахте торчим, если ты не заметил.

Он поймал себя на том, что скопировал интонации Макара.

– Разумеется, не заметил, – высокомерно повторил он, словно отрабатывая реплику перед спектаклем. – Если подумать, ничего странного в этом нет. Я бы удивился, если бы все было наоборот.

Илюшин еще раз пихнул его ногой, но Саня увернулся. Он выпятил подбородок и окинул Макара взглядом, полным превосходства.

– Кто-то хоть что-нибудь вообще замечает, кроме меня? Ну я так и полагал. Подайте мне пиццу, мои верные… э-э-э… пицценосцы! Разрешаю вам облизать коробку!

Макар засмеялся сквозь слезы.

– Величайшим повелением я объявляю войну ублюдкам, которые говняют пиццу ананасами! – Саня потряс невидимым мечом. – Жгите их! Крушите их! Запихайте им ананасы в дупло!

– А-а-а-а! И кетчупом сверху!

– Даешь кровавую баню!

Гена открыл дверь и остановился на пороге, пораженный зрелищем. Ему в спину воткнулся Чума. Илюшин и Симонцев хохотали, как безумные, брыкались и выкрикивали что-то невразумительное. Увидев Рудного, они попытались успокоиться. Но оба то и дело всхлипывали и с трудом переводили дух.

На Генку навалилось облегчение. Когда он уходил, Симонцев был полупрозрачный. Казалось, посмотришь на просвет – и через него будут видны стены. В глубине души Рудной не был уверен, что, вернувшись, застанет его в живых. Теперь же рядом с Илюшиным сидел совершенно нормальный пацан, даже с румянцем на впалых щеках.

– Я бы уже сожрал что-нибудь, – непринужденно сообщил Симонцев. – Стасик, голубчик, изобрази нам полдник! Что мы желаем на полдник?

– Окрошку, – подключился Макар.

– Кулебяку, – неожиданно для себя выпалил Генка.

– Значит, кулебяку с окрошкой, – решил Симонцев.

И все трое захихикали как дурачки.

Чума ничего не сказал. Он молча попятился, словно боялся, что это его сожрут, и они слышали, как он запирает дверь сначала на ключ, а потом задвигает засов.

* * *

Спроси кто-нибудь Симонцева, хочет ли он вернуться к прежнему состоянию, Саня даже не понял бы, о чем речь. Он не помнил себя прежнего. Только отдельные черты: глуповатость, наивность… Неосторожность.

Календарь уверял, что он провел у Кабана и Чумы шесть месяцев. По его субъективному времени прошло около шести лет.

Он ожидал, что Кабан станет припоминать ему попытку убийства брата, а сам Чума примется мстить. Эти мысли не вызывали в нем ровным счетом ничего. Он больше не боялся боли. Не боялся страха. Воспоминание о земляной яме вызывало в нем не панику, а пьянящее воодушевление. Приведи его Чума в сарай – Саня плюнул бы ему в лицо и спрыгнул бы в могилу.

Но в сарай их больше не водили.

Жизнь вернулась на круги своя быстрее, чем он мог вообразить. У Кабана все было просто. Живой? Значит, способен постирать белье и отдраить полы.

Что касается Чумы, с таким же успехом Симонцев мог тыкать в него не ножом, а зубочисткой.