Зарубежный детектив-3 - Виктория Дауд

возникает рвотный позыв, и, чтобы не запачкать плед, я быстро откидываю его в сторону. Когда я сажусь, меня уже не столько беспокоит тошнота, сколько тяжесть в голове. Она словно вот-вот скатится с плеч, такая она большая и тяжелая.

– Боже, о боже мой, – стенаю я, пытаясь вспомнить, что же было ночью. Я не впервые страдаю провалами в памяти после попойки, и мысль об этом тут же тянет за собой воспоминание о той ночи на пляже. Меня вроде не похитили, не изнасиловали, но на этом плюсы закончились. А когда правую голень сводит судорогой, я с криком скукоживаюсь, наконец заметив, что лежу на г-образном диване, а подо мной вроде как влажный пол. – Соберись, ради всего святого, – запаниковав, увещеваю я себя.

Что именно произошло ночью? Что я сделала? В попытке собрать недостающие части картины я, пошатываясь, встаю и хватаюсь за кухонную столешницу. Раздвинув шторы, выглядываю в окно и вижу лишь воду и тростник. Лодка Гейл. «Великосветская дама». Память наконец возвращается. Как я, рыдая, ехала сюда вчера вечером. Что до этого случилось в закусочной, когда я решила, будто передо мной Маркус, и еще раньше – когда поняла, что кто-то спал на моей кровати. Твою ж мать, простите за мой французский, но я все равно плохо все помню. Вроде как Джордж позвонил Гейл и попросил меня забрать, потому что я не хотела, чтобы Джим видел меня в таком состоянии. А затем алкоголь потек рекой. Остальное – в непроглядном тумане.

– Гейл, – сипло зову я, желая убедиться, что все в порядке, я не нарушила никаких границ приличия и мы все еще подруги. И еще больше мне хочется узнать, в чем именно я ей по пьяни призналась. Неужели во всем?

Отворив дверь в спальню Гейл, я разглядываю незастеленную постель и такой бардак, какой бывает в комнате подростка. Нижнее белье разбросано по полу, а детские влажные салфетки валяются рядом с испачканной тушью подушкой. Я хватаю стоящий у постели стакан с водой и залпом его осушаю, поморщившись от боли. Вода слегка теплая, а на стекле следы помады, но мне все равно.

Надо пописать, чтобы не замочить панталоны – что в моем возрасте не редкость, и все равно это ужасно стыдно. Отодвинув раздвижную дверь в ванную, я втискиваюсь внутрь. Морщась от неприятного ощущения, которое доставляет мне опорожняющийся мочевой пузырь, я напрудониваю целое море, а заодно включаю кран и, ухитрившись подставить под него губы, лакаю, как собака.

Мне становится немного лучше; по выходе из ванной я включаю камбузную плиту и ставлю на конфорку старомодный чайник со свистком, досадуя, что он будет закипать целую вечность. Здесь густо пахнет соляркой – моторный отсек расположен прямо рядом с кухней. Порывшись в поисках молока и надеясь, что оно свежее, ведь хозяйские навыки Гейл оставляют желать лучшего, я замечаю записку, прижатую к холодильнику магнитом с надписью «Просекко предупреждает». Поморщившись при упоминании просекко, я узнаю почерк Гейл, на сей раз неожиданно аккуратный, и вижу, что записка предназначается мне.

«Доброе утро, соня. Мне надо было уехать на работу к восьми. Я пыталась тебя разбудить, но ты не поддалась. Надеюсь, у тебя не сильно болит голова. В любом случае, оно того стоило. Лол. Оставайся сколько захочешь, я напишу позже. XXХ».

Немного успокоившись, я с улыбкой вспоминаю, как кто-то, теперь понятно, что Гейл, пытался разбудить меня ни свет ни заря, когда было еще темно. Она даже оставила у дивана чашку черного кофе, а значит, она все еще со мной разговаривает. Она не оставила бы три поцелуйчика в записке, если бы злилась. Гейл прямодушна. Она скорее обидит собеседника, высказав ему неприглядную правду, чем будет играть в игры. Могу предположить, что я не выдала ей своих страхов насчет Маркуса и того, что случилось в ту ночь. А даже если выдала свой постыдный секрет, ее это не тронуло, и она меня поняла. Иначе она отказалась бы со мной общаться и не оставила бы мне кофе. Желай она меня добить, она бы уже это сделала и я проснулась бы в тюрьме, а не на ее лодке. Мне повезло, что я так легко отделалась!

Даже если я все вспомню, в чем сильно сомневаюсь, лучше не заговаривать с ней о том, что я ей выболтала, по крайней мере, если она сама не затронет эту тему. Так же как и с ее ложью про подружку Джима, я решаю и в этот раз спрятать голову в песок и молчать. В любом случае ее выходка пошла мне на пользу, сблизив меня с Джимом и дочерями. Хотя все равно неприятно. О чем еще Гейл мне лгала?

Заметив гору скомканной одежды и лежащий поверх коричневый конверт, я пугаюсь до мурашек. Не могу поверить, что до сих пор не прочитала письмо миссис Бушар. И удивлена, что Гейл не заставила меня это сделать. Это первое, с чего она бы начала. Подняв конверт, я изучающе верчу его в руках. Он не распечатан. И никто, кроме меня, не узнает о его содержимом, если я сама не предам его огласке. Решив, что сейчас самое время его открыть, я накидываю на шелковую пижаму Гейл куртку, ощущая приятную тяжесть телефона в кармане. Втискиваю ноги тридцать девятого размера в ее маленькие кроксы, пока пальцы не сжимает с носков и пятки не зависают над полом. И наконец иду к кухонному ящику, где Гейл хранит сигареты и коллекцию ярких зажигалок, а потом выхожу на улицу, вдыхая холодный воздух, и поднимаюсь по ступеням на корму лодки.

Воздух достаточно сырой и прохладный, чтобы пробрать меня до костей. Низкое солнце бледно-желтого цвета совсем не освещает ландшафт, который в более приятные дни кишит живностью. Сейчас же только две туповатые коричневые птички прыгают с тростинки на тростинку в поисках ничего не подозревающих насекомых. Лодка надежно спрятана за камышами от гуляющих поблизости собачников и любителей наблюдать за птицами. Я никогда не понимала, почему Гейл, которая не любит ни природу, ни ее созданий, решила жить на лодке, разве что ей не приходится платить аренду.

Мне кажется, такая жизнь больше подошла бы Джиму: он любит наблюдать за птицами и находит удовольствие в рыбалке. Он даже рассказывал мне, какая именно рыба оставляет на поверхности круги из пузырей. Но я что раньше, что сейчас, как и Гейл, нахожу все это ужасно скучным.

Я не курила целую вечность и никогда не стала бы делать