Осколок рая - Ник Картер

Вирджил едва удержался, чтобы не сунуть дуло в рот и не нажать на курок. Он хотел это сделать. Потому что все продолжал и продолжал вспоминать это чудовище. Его огромное тело с болтающимися руками и длинными, как у мультяшек, ногами. Его голову, рот и ужасные, ужасающие глаза. Вспоминал, как звуки его флейты – похоже, это была выбеленная бедренная кость с просверленными насквозь отверстиями – пробудили детей от наркотического сна. Они все как один встали, взялись за руки и танцуя направились в лес вслед за этим ужасным дудочником.

От этого зрелища что-то внутри Вирджила сломалось. Он последовал за дудочником в лес, кровь бурлила в его жилах. Даже не было ощущения, что он идет: он будто ступил на огромную ленту конвейера, которая упрямо тянула его за собой. В какой-то момент Вирджил уставился на дерево и увидел – по крайней мере ему показалось, что он увидел – тело, освещенное лунным светом. Ему даже почудилось, что это тело Сирила – Сая, его духовного брата! – безжизненно вращалось на толстом суку. Это тело – возможно, тело Сая! – было похоже на какое-то ужасное украшение для рождественской елки, которое повесил огромный злой ребенок. В голове Вирджила словно открылся люк, и за этой дверью оказалась вонючая желтая комната, на колючем полу которой, судя по всему, шевелилось что-то огромное…

После этого все стало как в тумане. Минуты или часы текли незаметно, пока… пока… пока…

И вот он здесь. В лесу с преподобным и с пистолетом в руке.

– Убей их обоих, – зазвучал в его ушах медовый голос преподобного. – Покончи с ними.

Вирджил плакал. Слезы текли так легко и свободно. Он едва осознавал это. Когда он в последний раз по-настоящему рыдал? Подростком, когда нашел под кустами Юнион-парка труп бродячей собаки, забитой до смерти каким-то садистом. С тех пор – ни разу. Он и необходимости в этом не испытывал. Но сейчас он плакал – из-за мертвых идиотов Маленького Рая, из-за их детей, из-за своего приятеля Сирила, которого превратили в гребаное украшение для дерева, и из-за самого себя – тупицы, у которого не хватило мозгов, чтобы найти выход из этой ужасной ситуации.

Он поднял пистолет. Увидел его на конце своей руки, но даже не почувствовал, что это часть его самого. Нажал на спусковой крючок. Это было так же легко, как дышать, вот честно!

Пуля рассекла воздух в нескольких дюймах от черепа Минервы. Бам! У нее заложило уши. Ее собственный пистолет автоматически вскинулся. Она выстрелила. Вирджил не упал. Он шел к ней, всхлипывая и повторяя одни и те же слова снова и снова. «Прости», вроде как. Он рыдал, как ребенок.

Вирджил выстрелил еще раз, но промахнулся. Бам! Она выстрелила и тоже промахнулась – рука дрожала. Прекрати, черт возьми, хватит трястись, прост…

Пуля вонзилась в землю между ее раздвинутых ног. Минерва не могла унять дрожь. Вирджил шел и стрелял. Он почти ослеп от слез, но это не имело значения – еще несколько шагов, и выстрел будет практически в упор.

Ее палец замер на спусковом крючке. Она не могла, не могла…

Мика выхватил у нее пистолет. БАМ! Голова Вирджила откинулась назад, окутавшись красным туманом. Его тело отбросило с такой силой, что левая нога вылетела из ботинка. Он покатился к краю тропинки и на ноги уже не поднялся.

– Шуг, прости… – Волна адреналина прокатилась по телу Минервы. Она уставилась на свою руку. – Я не знаю, что…

Она прочла ответ в его глазах: Ты не создана для этого, Минни. В этой оценке не было ничего жестокого. Он не недооценивал ее силу или стойкость – просто в бою она не смогла нажать на спуск. А он смог.

Они подошли к Вирджилу. Большой палец его ноги торчал из дырки в шерстяном носке. Пуля была беспощадной, им даже не требовалось проверять пульс. Потому что у Вирджила была снесена верхняя часть черепа – все, что было выше глаз, все еще затуманенных слезами и безучастно смотревших в холодное ночное небо.

13

«Какой же никчемный слюнтяй», – подумал Эймос, вкладывая пистолет в руку Вирджила.

Глаза идиота затуманились, из них потекли ручейки слез. Эймосу пришлось подавить отвращение. Вирджил пригодился в трудную минуту, но теперь он был бесполезен. На самом деле Эймос уже размышлял о том, как избавиться от этого балласта. И вот появилась прекрасная возможность убить двух зайцев одним выстрелом.

Вирджил кивнул в ответ на простые указания преподобного, послушный, как ягненок. Затем начал стрелять. Эймос не стал дожидаться результата. Он побежал вверх по склону, поскальзываясь на сухих сосновых иголках. Он весело смеялся, потому что было что-то неописуемо смешное в событиях последних часов… Он не мог прекратить смеяться, даже когда прикусил губу так сильно, что из ранки полилась кровь, – а потому продолжал, задыхаясь, испускать эти визгливые отрывистые звуки.

«Иов 8:21, – подумал он. – Он еще наполнит смехом уста твои и губы твои радостным восклицанием. Аллилуйя, хвала тебе, и так далее, и тому подобное!»

Он бежал так быстро, как только могли нести его ноги, а сзади продолжали раздаваться выстрелы. Бам-бам-бам-ба-а-ам! Выстрелы резко прекратились, и лес погрузился в густую тишину. Прощай, Вирджил! До новых встреч! Прощай, Одноглазый! Счастливого пути никому из вас, и пусть сатана полакомится вашими гениталиями в аду!

Он спешил к Черной скале, не чувствуя усталости и не замедляя темп. Его переполнял безграничный запас энергии. Хотя ноги у преподобного словно налились свинцом, а в груди жгло, он чувствовал себя как те африканские негры, которые развили невероятную выносливость сердечно-сосудистой системы, когда их преследовали по вельду голодные львы. Он мог пробежать хоть кругосветку!

Его глаза на мгновение закрылись. Чудесное создание лежало там, запечатленное на его веках. О, что это было за зрелище…

Ты прекрасен.

Эта мысль вызвала у Эймоса благоговейный трепет.

Существо было не менее двенадцати метров ростом. Длинные, четко очерченные ноги и руки. Плоть гладкая, как фарфор. Выпяченный живот, как у женщины, ожидающей какое-то непостижимое потомство. Сердце Эймоса дрогнуло при виде того, как это существо пробиралось сквозь деревья. Голова у него была огромная. Рот растянулся во все лицо – казалось, оно улыбается, но, поскольку рот повторял изгиб черепа, улыбка эта вряд ли хоть когда-то менялась на что-либо другое. Его глаза были невыразимо черными и тусклыми, как пуговицы: Эймос представил себе четыре