Современный зарубежный детектив-25 - Арнальдур Индридасон

меня, видишь ли, способности к математике. Хотя какая тебе разница. Едва меня вызывают по громкоговорителю к директору, моим одноклассничкам сразу башню от радости срывает, ведь они-то думают, что сейчас мне за что-нибудь влетит. Хочешь правду? Меня все недолюбливают. Я — чудик, изгой, неудачник. Благодаря тебе, между прочим. А вообще меня наказывать не за что. Наказывают, только если кто-нибудь наплетет обо мне всякой ерунды.

Папа сидит в кабинете директора. Глаза у него красные и блестят, словно только что плакал. Стыдно до чертиков — твой отец рыдает на глазах у всей школы… Тут еще мимо как раз проходит Тодд Фелдинг, а значит, забыть этот позор мне дадут не скоро.

Мы приезжаем за тобой в полицию, там ты сидишь в кабинете вдвоем с детектившей. Ее имя я, конечно, знаю — детектив Роулингс, просто не нравится мне так ее называть. Зато папа чаще обращается к ней просто «Кармен». Как по мне, они явно спали, хотя на сто процентов не уверен. Детективша ведет дело с самого начала, и, выражаясь папиными словами, «ей не все равно», а он все никак не поймет, что она по нему сохнет. Думает, детективша всего лишь хочет раскрыть глухарь. Ага, как же! Залезть к нему в штаны — вот что она хочет, да и, наверное, у нее уже не раз получалось…

Тайком от папы я читал сообщения, которые шлет ему детективша. Приторные, розовые, миленькие. Тошнит от них. Она рассыпается в похвалах, говорит папе, какой он добрый, смелый, чуткий… «Я думала о тебе сегодня, — пишет. — Вы с Лео постоянно в моих мыслях».

Фу.

Перед тобой стоит тарелка с едой; правда, ты словно забыла, как надо есть, потому что делаешь все неправильно.

Ты очень худая, бледная, руки трясутся. Папа, нисколько не сомневаясь, что ты прежняя, кидается тебя обнимать. Ты застываешь и как будто вообще перестаешь дышать. Хочешь понемногу высвободиться, однако папа не дает, вцепился в тебя и стоит, плачет. Детективша трогает его за руку и просит пока не слишком на тебя наседать. Дико за него стыдно, даже щеки горят.

— Как ты похожа на свою маму… — говорит папа, прижимая ладонь к твоей щеке.

Судя по маминым фотографиям, вы и правда похожи. Обе рыжие, а это редкость, ведь в мире только у двух процентов людей рыжие волосы.

Подойти я не решаюсь и мнусь в дверях. Ты мне чужая.

Папа с детектившей долго беседуют. Что-то слишком уж близко они друг к другу стоят. В общем, между тобой и папой будут проводить ДНК-тест, хотя он и не нужен, ведь папа и так тебя прекрасно узнал. Еще детективша советует сходить к врачу, выяснить, подвергалась ли ты сексуальному насилию. На этих словах папе явно становится плохо.

— То есть… проверить на изнасилование? — переспрашивает он.

Детективша кивает и, коснувшись папиной руки, нежненько так говорит:

— Это всего лишь предосторожность, Джош; мы ведь не знаем точно, было ли насилие. Но если мы задержим преступника, так нам будет проще доказать его вину.

Она объясняет, что на тебе, возможно, остались следы ДНК, которые могут помочь в расследовании. Не нравится мне, когда она зовет папу Джошем. А еще не нравится, когда она трогает его при этом за руку.

Папа не знает, как быть. Ему хочется и следствию помочь, и тебя при этом не травмировать. А тут одно без другого вряд ли получится. В конце концов он соглашается, мы едем в больницу и садимся там в коридоре. Медсестра уводит тебя в кабинет. Папа порывается пойти с тобой, чтобы держать за руку — дикость какая! — однако детективша останавливает его тем же слащавым голоском:

— Лучше не надо, Джош.

Тебе ведь давно не шесть, но попробуй убеди в этом папу. Детективша продолжает упорно сидеть с нами.

— Я не брошу тебя одного, — говорит она папе, хотя он, между прочим, вовсе не один, у него есть я. А ей лучше уйти.

Как же долго мы сидим, целую вечность…

Твою одежду забирают и дают взамен другую. Результаты ДНК-теста будут готовы не сразу. На ночь тебя может забрать служба опеки — вернее, обязана забрать, — но из-за всего, что ты пережила, детективша идет против правил и разрешает нам отвезти тебя домой.

Когда она рассказывает папе, где ты была все это время, у него взрывается мозг:

— Такого быть не может!

Твоя история действительно странная. Ведь когда маму нашли мертвой, после того как она вонзила в себя нож, рядом с ней лежала записка:

Вам никогда ее не найти, даже не пытайтесь.

Еще там говорилось, что ты в безопасности и с тобой все хорошо.

Получается, если ты говоришь правду, то хорошо вовсе не было. Даже близко. Может, ты врешь?.. Задумываюсь об этом, видимо, только я.

Мы уходим, обещая сводить тебя к психиатру и на обследование. Все только и говорят, что о твоем недоедании, атрофии мышц, физическом насилии, о твоем зрении. Ты одиннадцать лет не видела солнца, и тебе придется носить специальные солнцезащитные очки, а дома нам нельзя будет открывать шторы. Волнуют всех и твои ноги — ступни у тебя теперь забинтованы. Если тебя нашли в обуви, то, значит, забрали и ее.

Твое психическое состояние тоже всех беспокоит. С головой у тебя, очевидно, не всё в порядке. Ты напугана до чертиков, измучена, истощена. Тебе семнадцать, а на вид максимум лет десять. Плоская как доска, фута четыре с половиной ростом[657], а весишь, наверное, не больше восьмидесяти фунтов[658].

Мы едем домой. Ты сидишь на заднем сиденье; сидишь и молчишь.

Возле нашего дома журналисты устроили цирк. Именно так говорит папа, прокладывая путь сквозь толпу, — «цирк устроили», и я сразу представляю репортеров в образе клоунов и цирковых уродцев. Собственно, иначе их и не назовешь. Они расступаются, боясь, как бы папа их не задавил, и все равно успевают щелкать фотоаппаратами в окна машины, забрасывать тебя вопросами. Те, что подальше, вытягивают шею, стараясь хоть краем глаза на тебя взглянуть. Их тут целое стадо, воюют за каждый дюйм нашего газона, на котором, по папиным словам, им вообще быть не положено, потому что это частная собственность. Он сигналит, и журналисты расходятся в стороны. От резкого звука ты вздрагиваешь, начинаешь нервничать. Мне тебя жалко, но я не могу найти нужные слова и продолжаю молчать.

Я спрашиваю папу, как они узнали, где мы живем. Папа говорит, что, скорее всего, кто-то продажный из