Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

указала положительного присутствия в обвиняемой ни одного из симптомов, обусловливающих умственное расстройство, что, напротив, все поступки, все ответы, все поведение ее, отличаясь логическою последовательностью, убедительно указывают на одно только полное, глубоко искреннее раскаяние в совершенном преступлении и что поэтому там, где нет прямых улик и доказательств, наиболее уважительною и лучшею уликою является собственное сознание.

Настала очередь барона фон Шнитцли.

Гамбетта непримиримый еще раз принял щегольскую позу, которая словно бы говорила и суду, и публике: «Смотрите и удивляйтесь, сколь я изящен, сколь я умен, ловок, красноречив, гениален и насколько я благосклонен к вам в вашем ничтожестве».

Репортеры Цемшевой газеты, присутствовавшие в рядах публики, с благоговейно-торжествующей улыбкой насторожили свои либерально-почтительные уши и приготовились внимать «нашему многоуважаемому сотруднику». Сам Цемш, который тоже здесь присутствовал, осклабил свои зубы и аппетитно стал потирать руки, заранее уже предвкушая то наслаждение, которое доставит ему обильный поток слов непримиримого Гамбетты.

– Господа судьи! Господа присяжные заседатели! – зазвучал по зале голос барона тем деланно приятным, ласкающим тембром, который стараются усвоить себе иные адвокаты, когда уже заранее желают заискать в благорасположении судей и публики.

Речь Гамбетты могла назваться перлом адвокатско-ораторского искусства. Он старался говорить недолго, чтобы не утомить внимание слушателей, но в словах его было все, что должно подействовать на чувство и убеждение присяжных, и все, что могло только так или иначе возвеличить и блистательно доказать невинность его «почтенного клиента».

– Господа! – говорил между прочим фон Шнитцли. – Вы видите сегодня на скамье подсудимых человека, который доселе пользовался полным общественным уважением, человека богатого, имеющего вес и значение как в сфере своей служебной деятельности, так и в сфере того порядочного, дорогого литературного кружка, к которому он принадлежит по своим честным убеждениям, – и что же? Нам говорят вдруг: этот человек – убийца, отравитель своего близкого родственника! И кто же произносит такое страшное, клеймящее слово? Сама вдова покойного! Она идет в суд и добровольно объявляет себя сообщницей ужасающего преступления и даже более: вопреки естественному чувству женской стыдливости, говорит, что имела преступную связь с двоюродным братом своего мужа. Внимание общества насторожено, раздражено ожиданием, что вот раскроется одна из самых пикантных светских драм, – и драма здесь действительно существует, но только далеко не та, которую ожидало общество!

Эта драма заключается в том, что на скамье подсудимых рядом с невинным человеком мы видим несчастную женщину, достойную всякого участия, место которой, однако, должно быть не здесь, а по-настоящему – в приюте Всех Скорбящих. И страшно подумать, что от этой достойной во всех отношениях, но несчастной и умственно расстроенной женщины могла бы зависеть честь, доброе имя и вся судьба человека невинного! Но у нас есть правый и гласный суд общественной совести, и потому я спокоен за судьбу Платона Вельтищева! Судебное следствие уже достаточно обнаружило все данные, которые безусловно служат к полному его оправданию. Подсудимая говорит, будто преступление сделано, во-первых, для того, чтобы доставить более счастия и свободы для независимой их любви. Но вы уже слышали общие, единогласные заявления всех без исключения свидетелей – заявления, которых мы ни в каком случае не можем игнорировать, – что там, где подсудимая, в печальном заблуждении своем, воображала преступную связь между собою и моим клиентом, существовали одни только теплые родственные отношения, родственная близость и ровно ничего предосудительного! Это слишком ясно уже доказано нам! Но, кроме того, я положительно утверждаю, что подобные предлоги и цели у подсудимого не могли иметь места, хотя бы уже потому, что господин Вельтищев честно любил в это самое время другую женщину, чувство к которой он вскоре и закрепил узами законного брака. Но… печальный обман болезненного воображения взводит на него небывалое преступление. Казалось бы – нелепость очевидная! Но раз уже она подлежит вашему обсуждению, защита обязана доказать полную ее несостоятельность. Обвинительная власть, отвергая умственное расстройство подсудимой, основывает свое обвинение на полном и искреннем ее сознании. Я не спорю, что оно действительно и полное, и искреннее, что она сама глубоко убеждена, будто все это действительно было. Она обвиняет вместе с собою Платона Вельтищева. Но на вопрос, была ли она сама при совершении преступного действия, она отвечает: нет, меня там не было. Ее спрашивают: какого рода насильственной смертью умер ваш муж, и получают в ответ опять-таки: не знаю! Был ли он убит, задушен, отравлен? Снова: не знаю! Если отравлен, то каким ядом? И здесь то же самое: не знаю! Везде и во всем одно только «не знаю», «не знаю» – полное «не знаю»! Можно ли принимать серьезное обвинение подобного рода?! Далее, на вопрос, с какою целью сделано преступление, мы слышим ответ: теперь не знаю, но тогда… тогда оно будто бы совершено было для большей свободы несуществовавшей связи и ради преувеличения своих средств. Рассмотрим же этот последний мотив, так как он может казаться единственным, хоть сколько-нибудь основательным мотивом. Кому нужны были материальные средства? Ирина Борисовна никогда не чувствовала в них ни малейшего недостатка, и при жизни мужа она не испытывала ни малейших материальных лишений; напротив, была окружена избытком роскоши, довольства, комфорта! Стало быть, они нужны для моего клиента? Но господин Вельтищев, во-первых, имеет и свои собственные прекрасные средства, а во-вторых, со смертью брата он лишился человека, который даже гораздо лучше, чем он сам, вел его собственные дела и тем добровольно снимал с моего клиента самую тяжелую и скучную обузу материальных забот, расчетов и прочего! Стало быть, господин Вельтищев мог умертвить своего брата только в очевидный ущерб своим собственным интересам. Наконец, в-третьих, если бы Платон Вельтищев желал воспользоваться средствами, то странно при этом – замечу в скобках, – что подсудимая дала согласие на смерть мужа заведомо с тем, чтобы самой быть обобранной!.. Итак, если бы он хотел воспользоваться богатыми средствами, то он уже давно имел бы время и случай преспокойно исполнить это. А между тем мы видим, что он ликвидирует дела покойного, возвращает пайщикам их доли и оставляет вдове в полное ее пользование все то, что ей следовало по духовному завещанию. Но этого мало еще! Вот, господа, документ, – и фон Шнитцли с подавляющим торжеством поднял перед собою листок бумаги, – вот сохранная расписка, данная покойным Максимом Вельтищевым моему клиенту на двести тысяч рублей серебром, взятых у него покойным на свои собственные надобности. Скоропостижная смерть предупредила уплату по этому документу, и деньги по сию минуту еще не получены!

Неожиданный эффект, произведенный на Ирину и на присутствующих этим клочком бумажки, был необычаен. Один только Вельтищев не изменил своему равнодушноапатичному спокойствию.

– Ирина Борисовна! – обратился вдруг Гамбетта к