Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

Вельтищев не двигался с места и, словно чужой, безучастно и даже бессознательно как-то глядел на жену и слушал ее рыдания.

– Да подойдите же вы к ней!.. Приласкайте… хоть слово-то скажите, бедняжке… Она так мучилась, так ждала вас! – с укором обратилась к нему нежная маменька, поддерживая обнимающей рукою голову дочери.

Вельтищев хотел было приблизиться и почти машинально сделал шаг вперед, как вдруг…

– Нет! Нет, не подходи!.. Не надо! – порывисто заговорила сквозь слезы Людмила, сделав отстраняющее движение рукою. – Не надо мне!.. Не заставляйте его!.. Я знаю – я так безобразна!..

И прилив рыданий с новою силою слез затушил ее последнее слово.

Ольга Романовна жестом головы и глазами делала ему меж тем призывные знаки.

Вельтищев пересилил в себе отвращение и подошел к Людмиле и взял ее за руку.

Мало-помалу рыдания ее успокаивались и слезы стихали.

Она глубоко и судорожно вздохнула, отерла глаза свои и тихо, с бесконечною грустью посмотрела на мужа.

– Ну что ж, хороша твоя Людмила? – с горькой усмешкой промолвила она более спокойным и тихим голосом. – Ты не ждал такого сюрприза… Ты больше не любишь меня.

– Милая, я все тот же, – пробормотал Вельтищев, но звук голоса невольно выдал ей внутреннюю ложь его слова.

Она сомнительно и горько покачала головою.

– Полно!.. Не уверяй, Платон!.. Я чувствую, я знаю, что говорю! Но… ты теперь свободен, оправдан – я рада… Поздравляю тебя!

И она слабо пожала ему руку.

– Милочка! Ангел мой! Тебе успокоиться надо! – заботливо заговорила нежная маменька. – Ложись-ка ты да сосни немножко!.. Позволь, мы проведем тебя…

Людмила не противоречила. Она позволила обоим помочь ей подняться с кресла и, опираясь на их руки, прошла в свою комнату, где Платон оставил ее и направился на свою половину.

Он пришел в свой кабинет и в изнеможении кинулся в глубокое кресло, закрыв лицо руками. Ему было больно, что обаятельная красота этой женщины, красота, которой он так слабохарактерно и много поклонялся, уплыла столь быстро и безвозвратно. Но это было сожаление только о наружной красоте, только о прелестном лице, о чарующей внешности. Раз что они минули – и очарование исчезло. Он живо и даже с некоторым самодовольным удивлением чувствовал теперь, что сердце его вдруг стало холодно и безучастно к изуродованной жене – потому именно, что она изуродована, что без красоты в ней ровно ничего не осталось теплого, влекущего, симпатичного. Еще один лишь час тому назад он бежал домой из суда с совсем иными чувствами, а теперь вдруг увидел, что не любит ее более. Чуть только исчезло чувственное обаяние физической природы, сердце его мгновенно же оказалось пусто и холодно.

«А! – злорадно думалось Вельтищеву. – Теперь ты, матушка, жалкий, безобразный урод! Теперь на тебя, с позволения сказать, плюнуть никто не захочет, а еще так недавно… Боже! Подумаешь, как недавно еще это было, когда она без жалости плевала на меня, когда она мучила, оскорбляла меня и ни в грош не ценила моей любви, когда заставляла с унижением выпрашивать, выманивать каждую редкую ласку, на которую я, однако, имел полное право; когда ей первый встречный какой-нибудь козлоногий шамбелян нравился более мужа – мужа, который все принес ей в жертву – все, все!.. Н-ну, теперь шашки переменились!.. Теперь вы, сударыня, видимо, были бы счастливы хоть каплей моего внимания, малейшею моею лаской, а я… Нет-с, око за око и зуб за зуб, дорогая моя Людмила Сергеевна! – тихо и с злорадным торжеством засмеялся он в заключение. – Слишком уж много я вытерпел, слишком много, благодаря вам, у меня на душе накипело!»

А странное дело! Ведь как недавно, еще и как часто, терзаемый подозрениями и ревностью, он страстно взывал из глубины души своей: «Господи! Хоть бы ты ее изуродовал! Хоть бы ты отнял у нее это лицо – это лицо, проклято красивое! Мне все же легче бы было!.. Пусть будет безобразна, но тогда я был бы покоен, тогда бы я знал, что она никому уже не нужна, что никто на нее не позарится, никто ее не захочет более и никто, по крайней мере, не взглянет на меня больше с оскорбительным сожалением или с двусмысленной улыбкой!.. Тогда бы кончились для меня эти адские мучения!.. Хоть бы оспа, что ли, изуродовала тебя, проклятая женщина!.. Господи!»

И что же?!

Судьба, словно бы нарочно, услышала и исполнила горячую мольбу Вельтищева, которая вырвалась из его души в деревне, в шалые минуты непереносной ревности. Но так как это был человек вполне внешний, поверхностный, то и любить он мог только поверхностным, чисто внешним образом и только одну внешность, везде и во всем начиная с внешнего блеска своей служебной и жизненной обстановки и кончая наружною стороною женщины. Оттого-то столь быстро и произошла резкая перемена в его чувствах к Людмиле, и хотя внешние чувства подобных поверхностных людей могут иногда отличаться довольно сильными проявлениями, вроде чувственной страсти, ревности или непомерного эгоистического самолюбия, но все же эти сильные проявления ровно ничего не прибавляют к внутренней, более возвышенной и нравственной стороне человека, да и прибавить не могут, ибо внутренней стороны, в сем последнем смысле, у этих людей вовсе не имеется. И вот потому-то, взглянув на урода-жену, Вельтищев даже жалости и сострадания к ней не почувствовал, а ощутил один лишь ужас и физическое отвращение и даже не сумел притвориться, пересилить себя на первую минуту, хотя бы из приличия, из одной деликатности, а вместо того со злорадством подумал, что теперь – на его улице праздник! Теперь, мол, я сам и лучше, и красивее, а ты – менее, чем ничто, и я знать тебя не хочу больше как женщину!

Однако явилось другое горе, которое теперь вдруг испугало Вельтищева своею нежданно раскрывшейся наготою. Злорадствуя над Людмилой, он в то же время терзался страданием и грустью за свое будущее. Это будущее и совместная жизнь с женою, при такой полной материальной зависимости от нее, стали рисоваться перед ним беспросветно мрачными красками. Это будущее пугало и казалось ужасным. Теперь он был нищий в роскошной обстановке, фактически принадлежащей не ему, а его супруге, в силу дарственной записи на все его имущество и на все капиталы. И в то же время перед мысленным взором его невольно как-то, но с такою отчетливой ясностью и так настойчиво вырисовывался грандиозный образ другой женщины, которая всего лишь два часа назад вдруг нравственно выросла и отлилась в столь величавую форму, в его присутствии, на скамье подсудимых.