Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

беседах, в облюбовании собственной добродетели, в косвенном праве читать иногда мораль молодым женщинам и молодым людям и в праве беспощадно казнить своим высоким презрением всякое увлечение хорошенькой женщины. Теперь в глубине души своей она чувствовала непримиримую ненависть к тем из них, на которых глухая светская молва указывала как на счастливых обладательниц чьего-либо сердца. Людмила Сергеевна сделалась светскою благотворительною дамой и играла эту роль с таким совершенством, что ее в самом скором времени избрали даже вице-президентшей одного из дамских филантропических комитетов, и эта роль как нельзя более пришлась ей по мерке.

– Oh, c’est une sainte![19] – co вздохом умиления говорили о ней светские дамы благотворительного пошиба.

– Да, да, святая – святая женщина! – в сочувственно-минорном тоне вторили им мужчины той же закваски.

XV. На прощанье с героями романа

История наша почти кончена. Автору остается только сказать несколько слов о дальнейшей судьбе героев этого повествования, прежде чем расстаться с ними окончательно.

* * *

Обстоятельства Людмилы и Платона Вельтищевых достаточно хорошо известны уже читателю из предыдущей главы: супруги эти преуспевают во мнении света, но несут свою домашнюю каторгу.

* * *

Экс-балерина сполна получила с дочери двадцать пять тысяч, по документу, которым было куплено ее материнское молчание. Этот куш весьма поднял благосостояние матушки. Изгнанная из дому Людмилы, она возненавидела ее всею душою и никогда не упускает теперь случая с прискорбием пожаловаться на растление нашего века, в который дети утратили всякое почтение и любовь к родителям. С этой темы разговор переходит у нее обыкновенно на «подлую Людмилку», которую она начинает «честить на все четыре корки», и это занятие доставляет неизъяснимое наслаждение ее оскорбленному сердцу. Впрочем, при случае Ольга Романовна не прочь и потщеславиться; тогда она с выразительным ударением произносит фразу: «мой зять, генерал Вельтищев» или «моя дочь, генеральша Вельтищева», и затем обыкновенно следует какой-нибудь рассказ соответствующего свойства. Она произвела их в генералы и очень довольна этим производством собственного изобретения – «потому, мой друг, если и не настоящий генерал, так он уже очень близится к штатским генералам, а это ведь почти все единственно!». В довершение своего благоденствия Ольга Романовна открыла гласную кассу ссуд, в которой ее былой и присяжный поклонник, еще недавно страдающий бессапожием, занимает место конторщика и ценовщика, а потому и ходит в приличных сапогах и в бархатном пиджаке: Ольга Романовна всегда ведь отличалась великодушием.

* * *

О Валерьяне Коробове – ни слуху ни духу. Неизвестно даже, дошел ли он до места своей каторжной работы, а в обществе успела уже исчезнуть и самая память о его эфемерном «политическом деле».

* * *

Зато г-н Антизитров благоденствует. Он организует в Цюрихе какое-то общество, которое «все взъерепенит и пошлет к черту, а наместо всего будем мы». Он очень любит дружиться с полячками и жидками, подделывающими русские ассигнации, а в то же время есть основания думать, что надлежащие секретные сведения о русских студентках и о прочих материях подобного свойства доходят в Петербург через обязательное посредство г-на Антизитрова. Впрочем, это нимало не роняет его в глазах почитателей.

* * *

Что же касается барона фон Шнитцли, то, кажется, нечего и говорить, что после «Вельтищевского дела» адвокатская репутация его, препрославленная обязательным Цемшем, сделалась еще блистательней. Его осаждает масса клиентов, несущих ему богатую жатву. Каждый шулер, каждый светский плут говорит о нем не иначе как с восторгом, ибо заранее уже чует в нем своего спасителя «во имя прав человека». Тысячи – одна за другою – изобильно перепадают в бессребреные карманы адвоката, «знаменитого своею честностью». Его квартира, экипажи, ужины и любовница сделались еще роскошнее, и при всем этом, как человек твердых принципов, он неуклонно остается Гамбеттой непримиримым.

* * *

Жаночка Вантрик преуспевает по службе, но маскарадный урок, данный ему Людмилой, – увы! – нимало не охладил в нем смертной охоты гоняться за теми лакомствами, которые представляются ему в виде каждой изящно сшитой и шикарно надетой юбки. В этом отношении Жаночка неисправим, даже в явный ущерб обязанностям своей службы.

* * *

Изящный шамбелян, в один из краткосрочных приездов своих в Петербург, встретясь как-то на улице лицом к лицу с Людмилой, даже не поклонился ей. Впрочем, благодаря оспе, быть может, он и не узнал ее.

* * *

Ирина Борисовна, покончив со своим наследством, поступила в общину сестер милосердия и замкнулась в полную безвестность. Она сразу и круто отказалась от всех привычек своей, недавно еще столь довольственной, жизни и самоотверженно посвятила всю себя Богу и страждущим людям. Проявится ли где холера, или тиф, или черная оспа – Ирина спешит на помощь и, не щадя себя, не страшась заразы, проводит бессонные ночи у изголовья тяжко больного, от которого зачастую в ужасе бегут его родные и домашние. Нет того чердака и подвала, где ни являлась бы она бескорыстною сестрою милосердия. Но зараза и смерть, как будто нарочно, щадят бесстрашную женщину.

XVI. Вне закона

Однажды поутру она возвращалась в дом общины от одного умершего в ночь больного, к которому ее призывали сиделкой. Вдруг, почти у самого подъезда, ей заступил дорогу какой-то человек.

Ирина подняла глаза и, пораженная неожиданностию, невольно отступила шаг назад, но тем не менее взгляд ее не смутился, а остался все так же ясен, кроток и спокоен при виде человека, заступившего ей дорогу.

То был Платон Вельтищев.

Но, Боже, как изменился он за это недолгое время! Перед Ириной стоял не прежний блестящий, красивый и беззаботный джентльмен, а какой-то болезненно-погнутый человек, с бледно-желтым, помятым лицом, на которое наложили резкие складки его внутренние страдания. Да и перед ним была не прежняя Ирина. Волосы ее совсем поседели, но лицо, еще так недавно пылавшее огнем сильной страсти к этому человеку, дышало теперь тою красотой внутреннего христианского спокойствия, которое сообщает неизъяснимую, не физическую, но нравственную прелесть даже и самым некрасивым и старческим лицам.

– Простите меня… что я… остановил вас, – глухо заговорил он голосом, дрожавшим от сильного волнения. – Не отгоните меня… позвольте сказать хоть несколько слов… Я так глубоко несчастен!.. Так давно хотел видеть вас… Я искал встречи с вами и наконец…

– Что же вы хотите от меня? – спокойно и беззлобно спросила его Ирина.

– Прощения… одного только прощения!.. Забудьте, если можете, и простите!.. Мне слишком тяжело жить на свете!

– Забыть… – сказала она со вздохом. – Я бы охотно забыла, если бы это было возможно… К несчастию, наша память не зависит от нашей воли; но простить… Я давно уже всем и все простила…