Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

ее лице только тогда, если она выходила на свежий воздух; в комнате же они исчезали; но безобразие оставалось с нею везде и повсюду. Ей во что бы то ни стало хотелось если не скрыть, то хоть несколько уменьшить его, и потому она впала в весьма печальное заблуждение, думая, что этому помогут самые тонкие косметические средства. Она стала искусственно подводить себе брови и ресницы и обильно мазать лицо, но – увы! – на всякий посторонний взгляд эти белила и румяна отнюдь не скрывали, а еще более увеличивали ее безобразие. Без косметиков в ней еще оставался хотя какой-нибудь образ женщины, но с этими реставрациями она становилась просто противна всем и каждому. Роскошный шиньон и изящные костюмы только увеличивали печальный контраст между отвратительным лицом и их изяществом. Самая гениальная модистка оказывалась положительно бессильною со всем своим искусством, чтобы хоть сколько-нибудь скрасить и сгладить безобразие этой несчастной женщины.

Она, которая мечтала властительно блистать среди роскоши большого света, поражать красотою и видеть у ног своих министров, дипломатов, финансистов и всех сильных мира сего, она, которая только ради этой цели, ради своего жабьего, но непомерного самолюбия, решилась на воровство и насилие, – она имела теперь и богатство, и имя, и положение в свете… И что это? – При всем этом злая судьба подшутила над нею самым жестоким образом! Не хватало главного – не хватало той красоты, при которой только и могло иметь смысл все остальное. К чему теперь ей были эти богатства и это положение в свете? И что она могла с ними сделать? Теперь она оказалась неизмеримо беднее и бессильнее, чем даже в то время, когда была еще безвестною женою бедного студента. Теперь у нее, в сущности, было одно только гнусное безобразие – самое прочное и действительное приобретение в ее новом положении.

Вельтищев окончательно разлюбил ее и даже не в состоянии был притворяться – до такой степени это безобразие было противно!

Но мало того; это самое безобразие существенно изменило их обоюдные чувства. С тех пор как Людмила увидела, что муж не любит ее и что она вообще перестала существовать для нежного чувства какого бы то ни было мужчины, эту женщину, доселе холодную и бесстрастную, обуяло чувство пылкой любви к собственному мужу. Безнадежность и безобразие сделали ее женщиной. Она стала тоскливо и навязчиво требовать от Платона той нежной любви, которую дарить ей он уже был не в состоянии. Это донельзя огорчало и бесило Людмилу. Она плакала, терзалась, тосковала в уединении своего будуара – и все напрасно!.. Владея безраздельно всеми средствами мужа и зная, что он слишком часто нуждается в деньгах, она попробовала было даже покупать себе у него столь желанное чувство, но и соблазн денег оказался над ним бессилен. В этом отношении все было против Людмилы. Она сделалась зла, мелочна, придирчива, обидчива, раздражительна и плаксива. Она безобразно ревновала Платона не только к каждой женщине своего круга, но положительно к каждой посторонней кухарке, к каждой встречной на улице, если только на этой встречной останавливался случайно внимательный взгляд ее мужа. И эта необузданная ревность служила постоянным и бесконечным источником супружеских сцен и бурных ссор между ними. Она чуть не каждую неделю меняла своих горничных, потому что каждая из них будила ее подозрительность и опасения – и ни одна не могла ужиться в этом доме более месяца благодаря невыносимому характеру барыни. Она выгнала из дому Ольгу Романовну и не велела ее больше на порог пускать, потому что и нежная маменька бередила раны ее ревности. Несчастная сознавала, что даже и этот поблеклый фрукт с театральных подмостков все-таки лучше и неизмеримо красивее ее, неизмеримо более имеет прав быть еще женщиной.

С каждым днем все более и более убеждаясь, что для нее все уже кончено в жизни как для женщины, Людмила тем не менее не могла отделаться от своей болезненно-капризной страсти к мужу; но вместе с этою страстью в ней стала теперь зарождаться еще и другая: она сделалась жадна и скаредна, дрожала над каждою своею копейкой, усчитывала кучеров, поваров и лакеев, ежемесячно вычитая из их жалованья копеечные штрафы за разные мелкие провинности, – и люди от всей души проклинали свою барыню и, вечно сменяясь одни другими, не переставали искать себе нового, более подходящего места. Она редко, да и то лишь после усиленных просьб и настойчивых приставаний, выдавала мужу своему какими-нибудь десятками рублей необходимые карманные деньги, сопровождая каждую выдачу назойливыми укорами и пенями и каждый раз требуя полного и точного отчета – куда именно и на что, на какую надобность была им истрачена каждая копейка. Потеряв окончательно уже всякую надежду на возврат его чувства, она стала находить неизъяснимое наслаждение в том, чтобы постоянно, ежеминутно отравлять ему жизнь своими жалобами, укоризнами, попреками и мучить его мелочною придирчивостью. Это с ее стороны было как бы своего рода мщение Платону за его холодность. Она сама даже платила по счетам его портному и сапожнику. Словом сказать, Вельтищеву приходилось теперь испытывать положение, несколько похожее на то, которое занимала Ирина в доме своего покойного мужа, с тою лишь разницей, что жалкое, пассивное положение Платона было во сто, если не в тысячу раз хуже и невыносимее.

Он возненавидел Людмилу от всего сердца, от всей души своей – и она это чувствовала и сознавала как нельзя лучше. Самый простой и ничтожный разговор непременно служил поводом к обоюдным попрекам и кончался между ними не иначе как крупною бранью.

– Ты воровка! Воровка! – с выразительным презрением говорил ей Вельтищев. – Последняя развратница с Сенной площади – и та все-таки лучше и честнее тебя!

– Ты убийца! – шипела в ответ ему Людмила. – Последний мазурик выше тебя, потому что его хоть в Сибирь ссылают, а для тебя и там не нашлось места!

Наконец оба они стали по временам не шутя опасаться друг друга. Людмила боялась, как бы Платон Васильевич не отправил ее на тот свет, по примеру своего двоюродного брата, а он в свой черед начал опасаться, что в одну прекрасную минуту она его отравит. По временам они даже боялись есть и пить не только в присутствии друг друга, но и тогда, если оба оставались дома на своих половинах. Подозревая так страшно один другого, они стали подозрительнее и ко всей вообще своей прислуге. Это был вечный домашний ад, хуже каторги, невыносимее пытки. Казалось бы, при подобном существовании обоим гораздо лучше было бы разорвать друг с другом все и разойтись навеки в разные стороны. Но в том-то и сила,