Уснувший сфинкс - Джон Диксон Карр

всегда означает нечто срочное. Обычно их распечатывают, как только получат. В противном случае это может означать только, что нечто гораздо более важное отвлекло ваше внимание в данный момент. А его телеграмма прибыла одновременно с маленькой шалуньей Дорис Локк, теперь уже большой.

Стоп! Никакое это не объяснение. Ни к чему, кроме тупика, оно не приведет.

Они уже вышли из дома, и сейчас их окружала теплая ласковая тьма. Медленно пересекли они полумесяц асфальтовой дорожки и ступили на тротуар, под фонари, освещающие пустынную улицу с деревьями на другой стороне.

– Давай перейдем здесь, – сказала Силия.

– Здесь?

– Да, – сказала Силия, а затем принялась объяснять: – Перейдем на другую сторону. Там, ярдах в пятидесяти, есть еще один вход в парк. А перейдем здесь.

Потрясающие у нее нервы, думал он. Что? Странно ведет себя? Да, пожалуй, трудно сыскать женщину, которая, получив такое известие, не побледнеет и не моргнет глазом. Абсолютно никакой реакции!

Так он думал, когда вдруг – ни с того ни с сего – у Силии подкосились ноги, и не подхвати он ее вовремя – она непременно упала бы.

– Силия! – закричал он.

Она же только всхлипывала и цеплялась за него, а он прижимал ее к себе крепко-крепко.

Огни фар вынырнули из темноты со стороны Риджентс-парка и понеслись прямо на них – два желтых, ослепительно горящих глаза, проглотивших кусок дороги, по которому проехал на тормозах автомобиль.

Нужно заметить, что поначалу Холден просто не обратил на все это внимания. До тех самых пор, пока машина, обдав их струей воздуха и руганью водителя, не вильнула в сторону и не пронеслась на расстоянии фута от его локтя. Только тогда он поднял Силию на руки, отнес к обочине тротуара и прислонил к фонарному столбу; она все еще цеплялась за него, а он прижался губами к ее губам и целовал долго-долго.

Потом Силия заговорила.

– А знаешь, – сказала она, все еще всхлипывая (ее голова лежала сейчас на его плече), – ведь ты в первый раз меня целуешь.

– В дни давно ушедшие, Силия, мне было двадцать восемь лет, и второго такого дурака, поверь, не знала человеческая история.

– Неверно! – возразила Силия. – Просто ты…

– Просто я хотел тебе сказать, что у нас масса потерянного времени и это надо восполнить. Продолжим?

– Нет, – сказала Силия.

Тело ее, такое нежное и мягкое в его объятиях, вдруг напряглось. Она провела рукой по его плечам, как будто для того, чтобы убедиться, что он есть на самом деле. Откинувшись, назад, она снизу вверх смотрела на Холдена; на губах ее играла улыбка, слезинка застыла на мечтательно-одухотворенном лице с тонкими, словно тщательно выписанными чертами, а ее серые глаза, заплаканные и счастливые, снова и снова принимались напряженно выискивать его лицо, освещенное бледным светом уличного фонаря.

– Я хотела сказать, не здесь, – поправилась она. – И не сейчас. Я хочу подумать о тебе. Я хочу к тебе привыкнуть.

– Я люблю тебя, Силия. Я всегда тебя любил.

– Значит мы – влюбленные?

Дон Холден почувствовал себя ужасно счастливым и ощутил какую-то необычайную легкость.

– Дорогая моя Силия, – начал он высокопарно. – Есть вещи, которые с очевидностью подтверждают только что сказанное мной. Ты слышала, что произнес шофер автомобиля, пронесшегося мимо нас?

Силия растерянно посмотрела на него:

– Он… он нас облаял.

– Верно. Точнее, он крикнул: «В жизни таких идиотов не видел!» И это высказывание, хотя и сформулированное недостаточно изящно, несет в себе глубокую философскую истину. Обратимся к истории. Рассмотрим самые известные рассказы о двух влюбленных – Дафнисе и Хлое, Геро и Леандре, Пираме и Тисбе, наконец, Виктории и Альберте. Говорится ли там что-нибудь о том, как они стоят, обнявшись, прямо на проезжей части улицы?

– Когда ты так говоришь, я тебя просто обожаю. Так романтично. И не просто романтично. Это так забавно! Где ты был все это время, Дон? Это было так ужасно! Так где ты был?

Он попытался рассказать – хотя бы малую часть; получалось как-то сбивчиво.

– Ты… Ты захватил шарфюрера фон Штойбена? Того, из Дахау? Который сказал, что живым не дастся?

– Его надо было взять именно живым. В этом месяце его повесят.

– Но… Как тебе удалось?

Он почувствовал, как дрожь пробежала по ее телу.

– Ну, некоторое время ушло на то, чтобы его выследить. Потом пришлось немного повозиться…

– Пожалуйста, Дон! Как тебе удалось?

– Ну, в общем, он переоделся священником. Мы засекли его на кладбище, милях в трех от Рима. Я прострелил ему коленную чашечку. Это было очень больно; он повалился и заверещал. Самое смешное было…

– Что, Дон?

Она еще теснее прижалась к нему.

– Ты помнишь, как мы встретились на кэзуоллском кладбище, под деревьями, после свадьбы Марго и Торли? И я еще наговорил тебе глупостей. Так вот, когда из-за надгробия на меня пару раз глянула рожа Штойбена под поповской шляпой с полями и люгер[2], я подумал, что самые важные в моей жизни события происходят именно на кладбище.

Последовало молчание, после чего поведение Силии странным образом переменилось.

– Ты знаешь, – воскликнула она, озираясь, как будто только что обнаружила, где они находятся, – ты знаешь, что мы стоим прямо под фонарем? Здесь же в любую минуту может появиться полицейский! Пойдем в парк, Дон! Пожалуйста, прошу тебя.

И они поспешили на другую сторону. Примерно в пятидесяти ярдах, как и говорила Силия, был еще один вход в парк. Они не видели, что, как только они удалились, какая-то огромная – неестественно огромная – тень появилась из-за деревьев, растущих перед асфальтовым полумесяцем на Глостер-гейт, и крадучись направилась за ними. Нет, этого они явно не видели.

Их мгновенно окутал аромат ночного парка. Широкая, посыпанная мелким коричневым гравием дорожка, обсаженная по сторонам карликовыми каштанами с толстыми листьями и напоминающая аллею регулярного парка, вела куда-то в темноту. Только оказавшись под тенью деревьев, они заметили, что в небе сияет луна, свет которой, ясный и прозрачный, словно оболочка мыльного пузыря, делает все предметы еще более нереальными. И Силию, в ее белом платье, Холден вполне мог бы принять за какое-то бесплотное существо, если бы крепко не прижимал ее к себе.

Она заговорила; голос ее звучал встревоженно:

– Дон, я должна тебе кое-что сказать. Я чувствую, что опять становлюсь собой.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Когда я думала, что ты погиб…

– Перестань! Все это позади.

– Нет. Пожалуйста, дай мне договорить.

Она замолчала и посмотрела на него:

– Когда я думала, что ты погиб, мне как-то все было все равно. Потом, на Рождество, умерла Марго. Торли тебе сказал?

– Да.

Что еще мог он ответить? Легкий ветерок, первый в этой горячей ночи, прошелестел в листьях деревьев.

– Ты знаешь, так бывает, когда