Господин прокурор - Катерина Траум

проживал в Марлоу-Брайнс вместе со своей семьей: женой и двумя детьми. В начале десятилетия он не остался в стороне и принял участие в борьбе за независимость Ирландии на противоборствующей стороне, после чего как политический преступник не смог вернуться к родным. Однако нашел нелегальный путь, вот только дома его ожидала разруха: оставшись без отца и защитника, семейство Макгвайр подверглось гонению и издевательствам со стороны местного населения. И пусть официальные протоколы излагали факт скупо и не прямым текстом, но Пейдж хватило смекалки понять, что несчастных попросту забили насмерть, а дом подожгли.

Что ж, мотив отомстить всей деревушке разом буквально плавал на поверхности. И все равно не оправдывал содеянное отчаявшимся, убитым горем мужчиной. Вот только… доказательств, кроме того, что он ирландец и у него была причина на подобное зверство, Пейдж так и не откопала. Какие-то кривые показания свидетеля, что во время войны с Ирландией Макгвайр был минером. Несколько человек готовы были подтвердить его буйный нрав и то, как он по возвращении домой неделю беспробудно пил у могил своих родных. Самое четкое – найденная в снятой им для ночлега мастерской тротиловая шашка, да и она признана экспертизой негодной и отсыревшей. Возможно, просто трофей со службы.

И если за пятнадцать минут до начала суда Киллиан поднялся с места с совершенно уверенным выражением лица, то Пейдж, напротив, все больше казалось, что дело шили белыми нитками, исключительно чтобы наказать хоть кого-то. Она прекрасно понимала, как подобное происходило, но вот только ее господин совершенно не виделся тем, кто станет вешать абы кого.

Пока он, достав из шкафа традиционную форму обвинителя – темно-синий китель с двумя рядами серебряных пуговиц, – переоблачался в требуемый протоколами вид и зачесывал назад волосы, Пейдж решилась несмело спросить:

– Вы… уверены в том, что это сделал Макгвайр? Или все потому, что он ирландец?

Киллиан замер, перестав застегивать пуговицы, и с укоризненным вздохом взглянул на нее поверх очков.

– Мисс Эванс, не вздумайте жалеть подсудимых. Иначе вам дорога только в адвокатскую конуру, – откровенно неприязненно процедил он. – Вот на таких сердобольных дамах Верджин и построит свою защиту. Ирландское правительство отвалило ему свой полугодовой бюджет, чтобы сегодня их солдат не попал на виселицу. Но он все еще гражданин Великобритании, и судить его будут по строгости наших законов. Срок ему грозит уже как предателю, хотя дело и не о том. Мне плевать, ирландец он, африканец или сингапурец: он убил тридцать пять детей и восемнадцать мирных жителей. Если сегодня это чудовище не будет приговорено к петле, то я попросту даром ем свой хлеб.

Пейдж судорожно сглотнула: от прозвучавшей в его голосе решимости у нее самой вдруг начало дрожать в горле и тянуть в животе. Как-то странно приятно, особенно когда Киллиан, закончив с переодеванием в форму, одернул безукоризненно сидевший форменный китель и пригладил волосы. Взяв со стола папку, он направился к двери.

И все-таки Пейдж не удержалась:

– Прямых доказательств его вины нет. Если вешать каждого ирландца за возможную причастность к смертям, то это то же самое, как называть каждого еврея торгашом, а каждого англичанина любителем чая. Не давайте стереотипам уничтожать человеческую…

– Достаточно, мисс Эванс, – резко прервал эту речь Киллиан, остановившись у ее стола. Наклонился, опершись правой рукой с зажатой под мышкой папкой на трость, а кулаком левой – на столешницу. – Я говорил с этим человеком, я видел его глаза. Он не признался прямо, но я прочитал в них правду сразу после ареста. Я знаю, как выглядят глаза убийцы, знаю, как смотрят на обвинителя воры, наемники и насильники, а как – невиновные. Пол Макгвайр – убийца до мозга костей, намеренно совершивший кошмарный теракт. Он может отрицать или отваливать деньги адвокатам, но мне он не сможет соврать. А от меня виновные никогда не уходят.

Ледяным, неприступным тоном чеканя фразы, он смотрел на Пейдж в упор, и она снова начала теряться в окатившей ее тьме жгущей радужки. Он не колебался ни секунды, ни одно ее слово не заставило его даже моргнуть. Твердость. Армейская четкость. Абсолютная, непоколебимая, сгущающая воздух и выдавливающая его из груди…

Безупречность.

Киллиан уже отвернулся к двери, посчитав разговор оконченным, когда Пейдж, совладав с бешено стучащим где-то в затылке пульсом, несмело спросила:

– Что же такого вы увидели в моих глазах, раз решились приобрести?

Он даже не оглянулся, но где-то в самой глубине ответа послышалось подобие усмешки – если бы Пейдж верила, что этот человек еще помнил, как смеяться.

– Что вы умоляете о помощи, только беззвучно. Живее, мисс Эванс: если из-за ваших глупых вопросов я опоздаю на заседание, то намеренно лишу вас сна на всю ближайшую неделю. Под контракт такое наказание не попадает.

И когда Пейдж вскакивала из-за стола, торопливо сгребая блокнот, нелепое понимание задергалось в гудящих висках. Она и так лишилась сна и уже по его вине. Но, может, он имел в виду нечто иное, чем вылавливание из океана нового трупа.

Глава 3. Обвинитель

Зал суда на третьем этаже оказался просторнее, чем тот, в котором довелось побывать Пейдж. Однако необходимости в дополнительных скамьях для зрителей на самом деле не было, ведь процесс с очевидной политической подоплекой был закрытым от посторонних и прессы – все они ожидали на площади.

Напротив зрительских мест располагалась высокая трибуна судьи, рядом с которой пустовала тумба для допроса свидетелей. Над ними на стене красовался большой выгравированный в металле герб Великобритании и висел государственный флаг. По правую руку стоял стол обвинителя, по левую – для барристера[4] и обвиняемого. Отдельно деревянным низеньким барьером были огорожены стулья присяжных, которые уже понемногу на них устраивались. Двенадцать человек, ровно половина из них женского пола, что довольно много для такого дела.

Киллиан появился первым из представителей власти и сразу занял свое место, предоставив Пейдж возможность побыть зрителем. Как та успела понять, в этом она оказалась далеко не одинока: на пустующих скамьях скучали еще несколько скромных клерков в серых костюмах с блокнотами в руках. Явно такие же помощники и солисторы. Никаких родственников со стороны подсудимого не пришло, и только парочка серьезных джентльменов на самой дальней скамье переговаривались вполголоса. У одного из них на груди мелькнула нашивка в виде герба, сразу убрав любые вопросы, – наблюдатели из Лондона.

Скромно устроившись на третьем ряду, Пейдж открыла было чистую страницу для записей, как вдруг в воздухе резко пахнуло ванилью, и к ней сбоку