Последнее убежище - Клеменс Мишальон

Наверняка в головах у многих одни и те же мысли:

Поездка-то обошлась недешево…

Уплаченных денег никто не возместит, если только сам отель не попросит нас выехать…

Мы даже толком не знаем, что именно произошло…

Почему бы не остаться, нам-то что?..

Габриэль, успевший переодеться в шорты и свежую футболку, машет мне из-за столика. За соседним сидят три девушки – постоянно вижу, как они фотографируются в красивых позах. Явно потом сделают коллаж в инстаграме[7]. Одна ножка вперед, другая отставлена, на корточках у бассейна, смешно высунули язык… То и дело меняют наряды: яркие шорты, эластичные комбинезончики, вязаные топики на тонких бретельках.

Но сейчас троица ничем не выделяется: вся красота скрыта под толстовками скучных цветов. Фламинго, сбросившие яркое оперение…

Габриэль придвигает ко мне тарелку.

– Взял кое-что, пока тебя не было. Сходи посмотри, что еще осталось.

В тарелке лежат вареные яйца и бананы.

В передней части ресторана поставили большой стол и накрыли его не слишком подходящей по размеру скатертью. Термосы с кофе и горячей водой, чайные пакетики, пиала с йогуртом, хлеб для тостов.

Обычно завтраки в «Аре» проходят иначе. Шведский стол здесь не принят. Каждое утро, устраиваясь в мягко освещенном ресторане, мы изучали меню, выбирая между американским и континентальным завтраками или сбалансированным питанием. Глазунья, нежные круассаны, изысканные мюсли и парфе с кусочками дыни, выложенными по краю тарелки…

Моя душа с трудом принимает подобную незаслуженную и ненужную роскошь.

Сегодня гости толпятся у большого стола, бродят в поисках сахара или желе. Разговаривают приглушенными голосами, нервно жестикулируют. Сцена напоминает мне нашу с Габриэлем прошлую жизнь: очередь в столовой, скудная горка хлеба, самозваный пророк, потягивающий кофе за столиком у дальней стены.

Я возвращаюсь за стол.

– Ничего не взяла? – удивляется Габриэль.

– Не хочу есть, – качаю головой я.

Он берет с тарелки маленькую булочку с красной точкой джема в середине и кладет ее передо мной на салфетку. Рядом ставит баночку йогурта.

– Вдруг потом проголодаешься. Еще неизвестно, когда следующий раз удастся поесть.

– Да нет, все нормально. Думаю, я ничего не…

Меня прерывает негодующий крик, и в глубине ресторана с грохотом отлетает в сторону стул.

– Убери руки!

Гости оглядываются: шумят уже в холле, откуда доносятся возмущенные возгласы.

– У меня есть права! Я хочу поговорить с адвокатом!

Я вскакиваю со стула, следом за мной поднимается Габриэль. Блогерши выбегают в холл. Мы идем за ними в окружении полузнакомых людей – актера и разведенной женщины, Ласло и Фабио, прилетевших из Майами и живущих через три номера от нас. Перед выходом дружно останавливаемся.

– Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

В центре холла Уильям Бреннер пытается вырваться из хватки помощника шерифа Харриса. Тот заламывает руку ему за спину и, отстегнув от пояса наручники, защелкивает их на запястьях задержанного.

– Какая-то нелепость!

– Вы имеете право на звонок адвокату, – продолжает Харрис.

Его напарники стоят рядом. Роли переменились: на этот раз в центре событий находится Харрис, а коллеги у него на подхвате.

– Если вы не можете позволить себе адвоката…

Подобное предложение предусмотрено законом, однако для Уильяма оно смехотворно. Разумеется, он в состоянии оплачивать собственного юриста. Наверняка его номер запрограммирован в кнопку быстрого набора.

Интересно, сколько жалоб о домашнем насилии осталось без движения благодаря адвокату Бреннера?

Сколько денег передано за молчание, сколько женщин удовлетворилось жирным чеком?

Уильям – человек жестокий, но богатый.

Он кричит, протестует, пытается содрать наручники, однако невозмутимый Харрис ведет его к выходу. На пороге Уильям оборачивается и смотрит на меня. Я готова поклясться: именно на меня.

Хотя… может, я все выдумываю? Наверное, не могу поверить, что Уильям Бреннер поднимет лапки, не нанеся последнего удара.

Глава 9

Единственный город, что мы знали, Гудзон-Вэлли

Восемнадцать лет назад

Методом проб и ошибок мы с Габриэлем разбирались, что для нас значит быть вместе.

В самом начале понимали лишь одно: нам так хорошо. Здорово, когда чувствуешь локоть друга.

Прекрасно, когда есть возможность принимать совместное решение. Ты будешь спать наверху, а я внизу. Классно шептаться в темноте.

Как выяснилось, мы ровесники. У него день рождения был двенадцатого июня, у меня – шестого декабря. Мы любили эти даты-перевертыши. 12.06 и 06.12 – это казалось знаком. Вот только знаком чего?

Мы не знали, но страстно хотели понять.

Жизнь в мире Эмиля строилась так: ты рождался, и о тебе заботилась целая команда матерей. Дети не принадлежали никому в отдельности – этого требовал Эмиль. «Семейная ячейка – источник порчи, – приговаривал он. – Отказавшись от семейных уз, вы сделаете лучше и себе, и детям». Вот так вот: детям. Не вашим детям.

В идеальном сценарии Эмиля дети вообще не должны знать, кто их родители. Например, мы с Габриэлем действительно оставались в неизвестности. Просто удивительно, как легко склонить людей к жестокости, если убедить их, что они поступают правильно.

Были среди родителей такие, кто уделял повышенное внимание конкретному ребенку или нескольким детям – и в подобных случаях по коммуне шли слухи. Да и внешнее сходство… В самом начале деятельности секты, когда я еще не родилась, некоторые взрослые, видимо, не находили в себе сил играть по правилам, и Эмиль их выгонял.

Жесткие меры решили вопрос. Родная мать ребенка, по которой он тосковал, которой побаивался или даже таил обиду, была вытеснена в самый дальний уголок сознания. А отцы… ну, отцы вообще не учитывались. Важное значение имел лишь один мужчина – сам Эмиль.

С трех до восемнадцати лет воспитанник постигал философию Эмиля, историю, язык, математику и некоторые другие науки. Нам прививали основные навыки выживания: учили выращивать овощи, разжигать и тушить костер, накладывать жгут. В шесть лет нас подключали еще и к физической работе – мы убирались, работали в огороде, готовили пищу, выполняли какие-то организационные задачи.

Эмиль ставил цель добиться самодостаточности, исключить стремление полагаться на кого-то во внешнем мире.

За повседневными делами воспитанники не успевали оглянуться, как им исполнялось восемнадцать.

От нас ожидали, что в дальнейшем мы будем работать на коммуну. От мужчин требовалось присматривать за хозяйством, от женщин – заботиться о детях. Естественно, привлекать новых рекрутов и испытывать их на благонадежность, продавать книги и онлайн-семинары Эмиля. Повзрослев, воспитанники продолжали посещать занятия. Самые успешные проводили уроки сами – сперва для детской аудитории, а потом уже и для взрослых.

Мы никогда не покидали территорию коммуны – таково