Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

— Я надеялась, что буду общаться с вами доверительно, без всяких чванливых условностей, как настоящий друг семьи. Но вы правы. Это непрофессионально. Давайте оставим эту тему.

— Я думал, что Э. заменит мне мать. Вы об этом хотели сказать мне?

— Я не хочу вам ничего говорить, Мартин.

— А Э., наверное, искала во мне человека, способного заменить ей отца. Я на семь лет старше нее.

«Вот это да! А по вам не скажешь. Должно быть, это прогулки на велосипеде на вас так здорово влияют!» — сказала Кирстен, но только в моем воображении. А в реальности она озвучила очередной вопрос:

— Ваши родители не пытались связаться с вами потом?

— Я сам разыскал свою мать, когда уже был в Кембридже. Она попросила меня больше никогда не докучать ей своими звонками или визитами. А отец спился и умер через несколько лет после развода.

— А с бабушкой и дедушкой вы были близки?

— Дед был в плену в Японии. Он женился на бабке перед самой войной. Когда дед не вернулся, она решила, что он погиб, и закрутила роман с одним американцем тут, в Великобритании. Когда дед возвратился из плена, он так и не смог ей простить этого. И остаток жизни провел, наказывая ее и дочь — мою мать.

— А ее отцом был американец?

— Дед никогда не забывал об этом. И никому не давал забыть. Так и исходил злобой до самой смерти.

— А на вас он тоже злился?

— Он любил меня запирать в чулане под лестницей.

Сам не заметив как, я оказался в незнакомой для себя ситуации. Я даже Э. не рассказывал о чулане, который провонял воском для дерева на основе какого-то едкого растворителя и был таким маленьким, что мне приходилось сидеть в нем, поджав колени к груди (а я был высоким ребенком). Как же я боялся, что лестница рухнет на меня, когда дел штурмовал ее, чтобы попасть в свою спальню. С потолка чулана сыпалась пыль, и мне приходилось подавлять чихание. Потому что деда раздражал любой шум. Стоило мне чихнуть, и он вытаскивал меня и начинал бить деревянной щеткой. Один раз он продержал меня в чулане шестнадцать часов.

— Это преступно жестокое поведение, Мартин.

— Скажем так: мое присутствие в доме вызывало его недовольство. Возможно, плоды пленения. Мне страшно подумать, как обходились с дедом японцы во время войны. А бабка была слишком запугана, чтобы вмешиваться.

— Как же вы выжили?

— Я жил надеждой. — Мне не следовало говорить ей этого, но я не сдержался. — А надежда — великая вещь. — Я опять сделал паузу, обдумывая последствия тех слов, которые уже были готовы сорваться у меня с языка. — Был такой ученый по имени Курт Рихтер. Возможно, вы слышали о нем. Он провел массу новаторских исследований в 50 годы прошлого века, в том числе и связанные с биологическими часами.

— Мои часы тикают так громко, что я не сплю по ночам, — рассмеялась Кирстен.

Я посмотрел ей прямо в глаза:

— Но самое важное открытие Рихтера касается надежды; впоследствии его так и назвали — «эксперимент с надеждой». Рихтер поместил несколько диких крыс в контейнер с высокими стенками, наполненный циркулирующей водой, чтобы течение на поверхности воды мешало крысам удерживаться на плаву. И посмотрел, как долго они будут плавать, прежде чем умрут.

— Это чудовищно.

— Все крысы погибли в течение пятнадцати минут, утонув после короткой борьбы. А затем Рихтер провел такой же эксперимент со второй группой крыс. Когда его подопытные были уже на грани истощения, он вытащил их из воды — как бы спас — и дал им обсохнуть и отдохнуть несколько минут. А потом снова поместил в циркулирующую воду. На этот раз крысы плавали в контейнере шестьдесят часов. Шестьдесят! В 240 раз дольше, чем крысы из первой группы. У этих крыс была надежда — надежда на то, что их снова спасут. Вам это ни о чем не говорит? Они представляли себе конец мучений, и это помогало им держаться.

— Вы тоже жили надеждой в чулане под лестницей?

— Однажды дед выпустил меня оттуда всего через час. Полный раскаяния, сокрушающийся, он неистово качал меня на своих руках, словно заглаживая свою вину. После этого я всегда думал, что он и в следующий раз поступит так же и быстро выпустит меня на свободу.

— Но этого не случалось?

Я помотал головой и снова отпил шампанского. «Интересно, куда нас заведет этот разговор?» — промелькнуло у меня в голове. Не понимаю, почему я доверился ей и так разоткровенничался. С Э. я всегда старательно избегал любых разговоров об опытах на животных, по крайней мере, подробностей.

— Вы сожалеете о том, что у вас нет детей? — спросила Кирстен.

Ее прямой вопрос положил конец нашему фарсу. Мое шампанское вдруг стало кислым, а ее ясные глаза потускнели.

— Я не думал, что мы встретились здесь для того, чтобы обсудить планирование размеров моей семьи.

— Последствия травм, полученных в детстве, у разных людей проявляются по-разному. Некоторые не хотят, чтобы их опыт повторился. Другие обращаются со своими детьми так же жестоко, как обходились с ними их родители.

— Э. всегда хотела ребенка. Уверен, мы оба это сознаем.

— Она радуется, когда у вас гостит ее племянница Роза.

— А мне иногда кажется, что она приглашает ее сюда в наказание мне.

— Вам не по себе от присутствия этой девушки в доме?

— Давайте поговорим о погоде, — сказал я.

И на этом мы закончили наш разговор. Кирстен вернулась к Э. на кухне. А я укрылся в своем сарае. А сейчас дверь в спальню Кирстен наконец-то открыта. Она ложится спать.

75

Луна сегодня ночью очень яркая. И звезды тоже. Большая Медведица, пояс Ориона, Полярная звезда…

Я уже не могу вспомнить все их названия. Джар однажды учил меня, как по звездам Большого Ковша находить Солярис. Мы лежали на спинах в сочной траве Кристс-Писеса в Кембридже, немного перебрав бельгийского пива. Маленький паб, в котором мы его дегустировали, вечерами освещался свечами. Мы находились там, и когда бармен зажигал их, и когда он задувал их перед закрытием. Уютно расположившись в самом углу паба, мы играли с Джаром в скребл. Это была одна из счастливейших ночей в моей жизни.

Я уже не могу вспомнить даже лицо Джара. Или Эми.

Другие заключенные опять кричат сегодня ночью. В то же самое время. Тот