Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

– обозленная дама, чей муж отказывается отвести сына на тестирование. Я ссылалась на определенные главы своей книги и говорила им то, что сказала уже многим и многим: «Вы можете это сделать. Вашему ребенку нужна консультация юриста». Всё как обычно.

Я слышу голос в телефоне Джонетт и вновь оказываюсь в студии, под светом софитов, под взглядом Харпер. На прямой линии – девушка.

Наверное, я увидела достаточно. Я начинаю медленно смещаться назад, но меня выдает скрипучее колесо тележки.

– Пре-свя-тая мадонна, – выдыхает женщина в шортах, когда замечает меня. В ее взгляде нет осуждения, но есть кое-что похуже: сочувствие. – Один шанс… к скольким?

Я не настолько сильна в математике, чтобы подсчитать, насколько велики были шансы на такое совпадение – для них, не для меня. Для них увидеть меня во плоти в ту самую минуту, когда они видят меня на экране телефона Джонетты, – это безумное потрясение. Увы, для меня наткнуться на группу незнакомцев, которые смотрят, как я в прямом эфире корчу из себя дуру, – весьма вероятное событие. Джонетта могла бы, по крайней мере, подождать, пока я уйду из магазина.

Но разве это было бы забавно?

Я улыбаюсь людям, стоящим у прилавка. Я улыбаюсь им, черт побери. Что со мной не так?

– Мне нужна ваша помощь, – говорит девушка на экране у Джонетты.

Ее голос звучит так по-детски, так беспомощно. Что-то в нем кажется мне ужасно знакомым.

Я вижу, как собравшиеся решают, что им делать теперь, когда они понимают, что я здесь.

– Доктор Уилла? – окликает меня Харпер Бьюмонт на экране.

Вся группа снова поворачивается к телефону в руках Джонетты. Решение принято.

– Вы можете повторить? – спрашиваю я у девушки.

– Вы можете помочь мне добыть ее? – спрашивает девушка.

Я смотрю на свое лицо на экране. Оно выглядит застывшим от потрясения. Мне послышалось: «Вы можете помочь мне сокрыть ее?»

– Прошу прощения? – переспрашиваю я.

– Мне нужна помощь, чтобы добыть ее.

В этот момент я снова слышу «сокрыть», а не «добыть».

– Извините, – обращаюсь я к звонящей в студию девушке. – Вы просите меня скрыть что-то?

Харпер склоняет голову набок и моргает ресницами, похожими на паучьи лапки, затем выдавливает неестественную улыбку.

– Она спрашивает вас о вашей книге.

– О моей книге?

Девушка произносит одно слово, точнее, один слог:

– О…

К этому моменту мои мысли настолько сбиваются с пути, что, когда она заговаривает снова, я слышу слово из своего прошлого. Слово, которое один ребенок передал другому. Слово безопасности, слово-пароль. То, которое во взрослом возрасте могло бы заставить меня засмеяться – вот только мне не до смеха. Оно вызывает у меня жжение в груди, как будто от раскаленного клейма.

– Она сказала «окра»? – спрашиваю я у Харпер.

Харпер неловко смеется и пытается сохранять спокойствие, но голос ее звучит сдавленно:

– Что?

– Окра. Она произнесла слово «окра»?

Харпер смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Откуда вам известно это слово? – обращаюсь я к девушке на линии.

– Э-э… – Харпер судорожно окидывает взглядом студию. В этот момент она впервые начинает выглядеть на свой возраст. Она мямлит, пытаясь отыскать нужные слова. – Кажется… э-э… у нас заканчивается эфирное время.

Я вскакиваю, дергаю за микрофон, закрепленный на моей блузке.

– Извините. Я не могу больше. Мне нужно идти.

Я отсоединяю от своего пояса коробочку питания микрофона. Харпер смотрит на меня во все глаза, но я все еще не в состоянии открепить микрофон и провод от блузки, поэтому срываю с себя все разом: микрофон, провод, коробку питания. И свою блузку.

Я предстаю перед зрителями в прямом эфире в одном лифчике, с отметинами от собственных наманикюренных ногтей на груди.

Опускаю взгляд и понимаю это.

– Твою мать!

И бросаюсь бежать прочь.

Ролик заканчивается. Толпа посторонних людей, стоящая передо мной, умолкает и поднимает взгляды. Мое лицо пылает от стыда. Я проглатываю его, словно горькую пилюлю.

– А теперь можно пробить мне чек за эти товары?

Глава 2

Мне приходится собрать весь свой самоконтроль, до последней капли, чтобы не откупорить только что купленное «шардоне» и не выпить его прямо из бутылки. Мама бы так и сделала. Но я напоминаю себе о том, что я – не моя мать. Если бы я не была так сильно измотана, то могла бы посмеяться над этим напоминанием – в голове возникает картина того, как я сдираю с себя блузку в прямом телеэфире.

Знакомая тяжесть наваливается мне на грудь. И я рада этой тяжести. Все хорошее, что случилось со мной в последнее время – мой подкаст, моя книга, – все это заставляет меня нервничать. Так было всегда. Труднее всего было принять то, что жизнь может улыбнуться мне, и я продолжаю оступаться на этом. Я оглядываюсь по сторонам, ожидая подвоха, выискиваю его на каждом шагу – и даже в какой-то мере надеюсь на него, что совершенно не здраво.

Когда же плохое все-таки случается, я могу выдохнуть. В такие моменты я понимаю, с чем имею дело, и это меня успокаивает.

Думаю, сейчас я тоже могу выдохнуть.

Я веду машину на юг по Мэйн-стрит, проезжая мимо канавы, где мама разбила свой старый автофургон, а потом хвасталась водителю эвакуатора, что даже не пролила свое пиво, когда мы потерпели аварию.

Воспоминания, словно ядовитые лианы, сдавливают мое горло. Воспоминания о маме, обо мне и моей младшей сестренке Мейбри, о том, как мы каждое лето приезжали в этот город навестить двоюродных бабушек с маминой стороны. И всякий раз кто-нибудь из ровесников спрашивал, откуда я родом, – из-за моего акцента. Как будто я приехала из какой-то далекой страны… что, в общем-то, было недалеко от истины. В Гринхилле, расположенном в северо-западном уголке нашего штата, слова выговаривали быстро и отрывисто, не праздновали Марди-Гра – до тех пор, пока не появились речные казино. В местных новостях рассказывали о Техасе и Арканзасе, а не о Луизиане. Слово «dress» обозначало одежду, а не соус, которым поливали сэндвичи. Но этот город, это место мама называла нашим убежищем. И то, от чего мы спасались, менялось каждое лето. От работы, где она раскладывала на пластиковые подносы размокшие пирожки и стейки «солсбери» для неблагодарных учеников Гринхиллской средней школы. От ее очередного любовника. От ордера на ее арест. Когда наступало лето, мы грузились в автофургон и отправлялись на юг. В дом моих двоюродных бабушек, в наше убежище.

Адреналин от пережитого в «Sack and Save» отступает, оставляя после себя нервную дрожь, от которой я никак не могу избавиться. А то, что