Современный российский детектив - Анна Майская

они появились, мягко ступая один за другим, егеря ушли наверх по той самой лестнице, по которой недавно спустился сюда Фридрих. «Да кто вы такие?» крикнул им вслед Салазкин. Ответом был топот солдатских ног. «Чепуха какая — то! Это не левые, это не красные, это не либералы! Чей приказ они выполняют?!» возмущались министры. Они пришли в такое волнение, что лица их заблестели от пота; они расстегнули свои пиджаки и ослабили узлы галстуков. Потом успокоившись, Гвоздев вытянул из жилетного кармана толстые часы — луковицу на золотой цепочке. «Нам пора на заседание, господа.» И с оттенком гордости в голосе поделился с Фридрихом, «Мы очень заняты. Разрабатываем конституцию — Россия становится президентской буржуазной республикой с двухпалатным парламентом. Представим наш проект на Учредительном собрании через три месяца.» «Ну, а на этих,» Смирнов кивнул в сторону ушедшего взвода, «или на смутьянов, которые вокруг Зимнего толкутся, обращать внимание не стоит. Их там не так много. Против воли народа не пойдешь. За нами Россия. И Александр Федорович опять же завтра — послезавтра вернется из Гатчины с полком казаков. Уж они — то охальникам взбучку закатят. Только держись!» Приободренные и утешенные своими словами, министры стали прощаться с Фридрихом. «Родина никогда не забудет ваше геройство,» каждый из них обнял офицера. Его угрюмое лицо было непроницаемо спокойным. «Так вы не запамятовали, где провиант?» по — отечески обеспокоился Салазкин. «А если будете уходить, вот за тем проходом поверните налево. Там короткая дорога к заднему порталу. Как раз на площадь к своим юнкерам и выйдете.» Еще раз помахав ему, они исчезли за дверью. Фридрих остался один. Судя по его нахмуренным бровям и крепко сжатым губам мысли его были невеселы. Тяжело вздохнув, он прошел в соседнее помещение, о котором говорил ему Салазкин. Два электрических светильника на сводчатом потолке заливали ярким светом квадратную комнату с желтоватыми стенами и плиточным полом, хранящую следы поспешного обыска. Широкий буфет с распахнутыми створками не скрывал, что он давно был пуст, а из содержимого, которое он хранил, оставалась лишь горстка, кофейных зерен и щепотка колотого сахара, разбросанных по голым полкам. Невычищенная газовая плита, на которой когда-то варили какао и кофе для Августейшей семьи, была завалена медной кухонной посудой вперемежку с осколками фарфоровых чашек и блюдец. Ручка кофемолки на столике в углу была сломана, но не все продовольствие было вынесено. В сундуках с поднятыми коваными крышками лежали жестянки с сардинами, а в шкафу сохранилось несколько стеклянных банок с курятиной. В полированном комоде стиля барокко Фридрих разыскал пару сложенных вчетверо мешков, засунутыми между томами поваренных книг. Стрелки причудливых серебряных часов, висящих над комодом, показывали половину второго ночи. «Как-то там наши юнкера?» промелькнуло в его голове и он начал укладывать съестное в кули. «На всех не хватит, придется вернуться,» улыбнулся он. Мерный тик — так ходиков навевал дремоту. Фридрих зевнул и потянулся. Он чувствовал себя смертельно уставшим. Однако покоя не было.

Звук, сравнимый с грохотом разламывающейся дамбы, которая не в силах более сдерживать напор океана, потряс все его существо. В нем угадывался гвалт сорвавшегося с цепи зверинца; топот жирафов и слонов, бегущих на водопой; рев, ржание и дикий гогот взбесившихся человеческих существ. Они все ближе и ближе и вот они здесь. Взлохмаченные пьяные ряшки, перекошенные от алчности рыла, похотливые помыслы на гнусных мордах — от них несло блевотиной и спиртным, которым они только что угостились в винных погребах Его Величества. Многие из ворвавшихся, спотыкались и роняли серебряные сосуды, которые они нахапали в близлежащей кладовой. Интересно, что на Фридриха, неряшливо как и все они одетого, никто не обратил внимания; только один плешивый и сутулый пролетарий с узким лицом дружелюбно пролепетал, «Как ты сюда пролез наперед всех, зяма?» и заплетающимся языком предложил глотнуть из бутылки водки, которую он вынул из-за пазухи. Все смешалось в буфете. В мгновение ока остатки продовольствия были вычищены под метелку; консервы и хлеб частично съедены на месте, а недоеденное унесено в карманах. Буря понеслась крушить и ломать дальше. Затухающий шум ее — вой, треск и хряст — был какое — то время слышен в отдалении. Потом все стихло. В опустевшей комнате оставались лишь трое: готовящийся уходить Фридрих с кулями на плече, уснувшая в сундуке, сладко храпящая личность в засаленном армяке и пузатенький красногвардеец, с пышным кумачовым бантом на груди, только что забредший сюда. Красногвардеец, с порога нацелившийся на блестящие часы на стене, кряхтя взобрался на мраморную столешницу комода и, задрав обе руки, тянулся вверх. Завернут он был в черную как сажа кожанку и галифе, голову покрывал кожаный картуз и на боку в висел маузер. Подошвы его добротных хромовых сапог скользили и оставляли грязные отпечатки на узорчатой полированной поверхности камня. Что — то знакомое показалось Фридриху в нем. Профиль, поворот головы, манера держаться. «Да это же мой свояк!» внутренне ахнул он. Фридрих стал припоминать. Последний раз он встретил Павла Кравцова весной 1914 года на именинах его сына Сережи. Друзьями они с Павлом так и не стали. Сказывались разница в мировоззрениях и характерах. Зинаиде Андреевне пришлось приложить много усилий, чтобы уговорить мужа пойти к ее сестре на праздник. Когда они появились, квартира на Литейном, где проживали Кравцовы, была почти пуста. Павел не был особенно популярен и друзей у него почти не было. Зато сынишки их, Борис и Сережа, ладили превосходно и тут же стали показывать друг другу новые игрушки. За столом Павел был угрюм, пил мало и ругал самодержавие. «А что придет на смену, если будет по твоему?» спросил его тогда Фридрих. «Наступит всеобщее счастье,» последовал ответ. Это происходило три года назад. Тогда Фридрих не верил, что Павел говорил всерьез. «Что же могло превратить петроградского адвоката в большевика? Вот он сейчас стоит передо мной на комоде и стыда у него нет,» Фридрих продолжал буровить глазами спину свояка. Тем временем Павел отодрал ходики от стены и повернулся к Фридриху, намереваясь вместе с добычей спрыгнуть на пол. Их взгляды встретились. Выражение паники, страха и смущения перекосившее его физиономию через мгновение перешло в наглую надменность. «Что ты можешь мне сделать?» говорили его глаза. Наступило долгое молчание. Затаив дыхание Фридрих рассматривал сильно изменившиеся черты его когда-то аристократического лица. Идеология и порочные наклонности перевернули егo. Нахрапистость и зазнайство заменили прежнюю деликатность и раздумье. Враждебность и нетерпимость вытеснили последние остатки благожелательности. Коварство и жестокость переполнили его до краев. Подражая