Письма из тишины - Роми Хаусманн

разразившись. С одной стороны, хорошо – нас миновала еще одна неспокойная ночь, в которую Куин металась бы туда-сюда, не давая уснуть мне. С другой – осталась душная, вязкая тяжесть в воздухе, как после ссоры, которая оборвалась на полуслове.

Я снова на работе, дежурю в выходной, но если в обычные смены я в это время помогаю в столовой, то сейчас просто сижу у кровати госпожи Лессинг и смотрю, как она спит. Погода действует на нее неважно – давление скачет. Я вспоминаю женщину, с которой мы вчера гуляли по саду, – бодрую, живую, любознательную. Умные, внимательные глаза закрыты, будто кто-то выдернул вилку из розетки.

Но так оно и бывает в этом возрасте. Иногда хватает крошечного скачка давления, чтобы организм просто отключился. Печально, но неудивительно. И уж точно не повод вызывать врача, как предлагала моя коллега Анна. Эта неожиданная забота – на фоне равнодушной отстраненности, которую она обычно демонстрирует, – ввела меня в ступор, но ненадолго. Я быстро убедил ее, что у наших врачей и без того хватает дел.

Честно говоря, госпожа Лессинг и правда бледновата, давление у нее несколько понижено, но грудная клетка равномерно поднимается и опускается, дыхание спокойное, и время от времени госпожа Лессинг даже открывает глаза и что-то говорит. В последний раз попросила воды, а это хороший знак. Умирающие пить не просят. После определенного момента можно буквально наблюдать, как они высыхают: губы трескаются, взгляд тускнеет, тело больше не может выделять даже слезы.

Тем не менее за госпожой Лессинг нужно присматривать – на случай, если состояние ухудшится или если она попытается встать и упадет. Разумеется, Анна не возражала, когда я сам вызвался остаться с госпожой Лессинг. Это означало, что после дежурства в столовой и мытья посуды она сможет спокойно пообедать, а не сидеть здесь, в полутемной комнате с плотно задернутыми шторами, и считать минуты.

А мне, напротив, это даже в радость. После вчерашнего вечера вид спящей старушки вызывает у меня ощущение покоя – долгожданного, исцеляющего. Я и сам понимаю, насколько глупо было вообще включать тот подкаст, а дослушивать его до конца – и вовсе идиотизм. Я знаю, как он на меня подействовал. Знаю, что во мне снова просыпается то самое чувство, которому я поклялся больше никогда не поддаваться. Не чистая форма ненависти, нет. Не та, которая со временем превращается в нечто конструктивное – скажем, в решимость. Нет. Это другой вид ненависти, куда более опасный: ненависть, замешанная на отчаянии. И все же я не смог иначе – дослушал выпуск до последней секунды, ведь речь шла не только о Джули, но и обо мне. Пусть даже история была подана так гнусно и лживо. Единственное, что меня действительно удивило, – это то, что подкастеры и Тео Новака не пощадили, назвав его «мистером Хайдом». Признаться, мне его совсем не жаль. Тео Новак – бывший бог, человек, который верил, что может контролировать все и всех – одной лишь волей, одним лишь словом…

И тут же мне вспоминается тот самый звонок. Дело было в конце июня 2003 года, незадолго до летних каникул. Примерно за два с половиной месяца до исчезновения Джули – в пятницу вечером. Моя мать – тогда она еще была жива – постучала ко мне в комнату. Как сейчас помню: я стоял перед трюмо, на котором было разложено все необходимое для свидания с Джули: расческа, помада для волос, банка пива – по правде говоря, пиво я никогда не любил, но все равно пил, веря, что с ним становлюсь чуть более раскованным и забавным и хоть немного менее нервным. Ведь именно так действовала на меня Джули: заставляла нервничать – одним своим присутствием, своим взглядом, улыбкой. Я не мог поверить, что такая девушка, как она, могла заинтересоваться кем-то вроде меня. Она была красивой, умной, особенной. А я? Что бы там ни писали газеты, что бы ни говорили в телепередачах и подкастах, – с Джеймсом Дином меня роднило разве что некоторое внешнее сходство и представления о жизни, которые в его эпоху еще считались нормой, а сегодня давно устарели. Еще на трюмо стоял флакон туалетной воды – Subtil pour Homme от Ferragamo. Слишком дорогой по меркам моей жалкой стипендии, но я все равно купил сразу несколько флаконов – после того, как Джули сказала, как ей нравится этот запах.

В ту пятницу мы договорились пойти на танцы. Точнее, Джули давно мечтала попасть в клуб возле главного вокзала, где, по слухам, никто не проверял документы. Кажется, один из ее друзей там часто бывал. Я не умел танцевать и вообще бывал в клубах раза два или три в жизни. Но одна только мысль о том, что я буду держать Джули за талию, двигаться вместе с ней в такт, чувствовать, как она вдыхает мой запах, заводила меня настолько, что я был готов переступить через себя.

– Сделай потише! Это, похоже, срочно! – раздраженно сказала мама, войдя ко мне в комнату с телефоном в руке. Ей приходилось перекрикивать Дэвида Боуи – песня Heroes играла на повторе, пока я собирался. Любимая песня Джули. Это, кстати, было тем немногим, что нас объединяло. Мы оба казались людьми не из своего времени. Джули обожала семидесятые – моду, музыку, дух свободы. Я же питал слабость к пятидесятым – возможно, потому что наш дом выглядел совсем как в годы юности моей матери. Тем не менее мы с Джули без труда нашли компромисс – посередине, в шестидесятых. Именно тогда вышел фильм, который мы посмотрели на нашем первом свидании на специальном показе. «Доктор Живаго». Джули давно хотела его посмотреть. Она говорила, что родители назвали ее в честь Джули Кристи – актрисы, сыгравшей там главную роль. Именно этот фильм они смотрели на своем первом свидании, и именно тогда впервые поцеловались. Как и мы. Я прекрасно понимал, что это значит. Понимал, что Джули видела в нас. И пусть мне всегда становилось немного не по себе, когда она говорила о своих родителях – особенно об отце, безупречном, непогрешимом Тео Новаке, – факт оставался фактом: они были счастливы в браке уже много лет. А я тоже этого хотел. Именно этого. Глубокой, прочной, длиной в жизнь связи, которая куда важнее банальной физической близости, – хотя в последнее время мы с Джули и правда все чаще обсуждали, не пора ли нам наконец переспать. Я считал, что стоит немного подождать. У нас уже была близость, были поцелуи, которые значили для меня целый мир, и, возможно,