Письма из тишины - Роми Хаусманн

в прессе. Его отстранили аж на полтора года и вернули только тогда, когда стало ясно, что без него не справляются. А теперь еще болезнь, смерть жены… Все это не могло пройти бесследно, Фил.

Лив опускает взгляд.

«Вы обозвали моего отца “мистером Хайдом”, – сказала ей тогда дочь Новака. – И вы называете себя серьезной журналисткой? Вы вообще читали свое лицемерное письмо, прежде чем отправить? Про какую профессиональную этику вы там пишете? То, как вы говорите в подкасте о людях, – это просто отвратительно».

Дважды туше́. Лив не помнила, когда ей в последний раз было так стыдно. И за то письмо Тео, и за то, как у нее до сих пор невольно вздрагивает плечо каждый раз, когда кто-нибудь – в любом контексте – произносит имя Хайд.

Фил встает, идет на кухню, включает свет и начинает греметь стаканами и бутылками.

– Умирающему не отказывают в последнем желании.

– Да ну тебя! Ты сейчас серьезно?

– Отправляйся с ним на поиски улик, пересмотри дело заново – так, как никто не делал за последние двадцать лет. Добудь нам Пулитцера, Лив, – говорит Фил, разливает джин по бокалам, после чего делает большой глоток прямо из бутылки. – Я пока возьму на себя обычные выпуски, – продолжает он, возвращая бутылку на стол. – На следующей неделе у нас дело Владо Танески. Его легко можно растянуть на два выпуска.

– Даже не знаю… – Лив откидывает со лба волосы.

Волосы… Вот оно что. Лив чувствует себя полной дурой. Конечно, она видела фотографии Джули Новак – и ее матери, и сестры, у всех троих одинаковый цвет волос… Но она постоянно смотрит фотографии; их так много, что со временем они слились в одну массу, в бесформенное озеро из лиц, в безликий пул стоковых изображений.

Подкаст выходит уже три года; каждую неделю они с Филом обсуждают новое дело. Три года – это сто сорок семь выпусков и десятки лиц, с которыми сталкиваешься во время подготовки. Лица жертв, преступников, родственников, а порой и следователей, если те играли важную роль в истории.

Еще неделю назад Лив была брюнеткой, и, только поймав на себе взгляд Тео Новака, она поняла, насколько не вовремя решила сменить имидж.

– Он наверняка решил, что я издеваюсь, – бормочет она.

Фил тем временем возвращается из кухни с двумя бокалами. Один протягивает Лив, вторым чокается с ней.

– Это наш шанс, Лив, – говорит он. – А теперь расслабься.

– Почему бы тебе не заняться этим расследованием? В конце концов, из нас двоих именно ты – профессиональный журналист. Ты этому учился, я – нет.

Фил фыркает от смеха:

– Во-первых, моя стажировка в газете была сплошным фарсом. А во-вторых – ты уже давно профессиональная журналистка, Лив! Ты три года расследуешь и документируешь уголовные дела для подкаста. Репортаж – это то же самое. Ну, может, масштаб побольше, ладно. Воспринимай это как вызов, как возможность вырасти и показать, на что ты способна. Пришло время сделать следующий шаг, Лив. Поверь мне, ты готова.

Фил звонко стукается с Лив бокалами и одним глотком опрокидывает половину джин-тоника. Лив машинально следует его примеру, выпивая все до капли, но чувство тревоги, которое с полудня не дает ей покоя, никуда не уходит.

ЛАРА

Итак, план.

Прежде всего дьявол не должен заподозрить, что я больше не принимаю таблетки. В его присутствии приходилось притворяться – спать, быть спокойной, покорной. Время от времени выдавливать из себя улыбку. Он давно этого ждал, но я даже не думала идти ему навстречу. В моем состоянии у меня почти не осталось власти – почти.

«Улыбнись-ка мне, Лара. Ты такая красивая, когда улыбаешься», – говорил он и улыбался сам, будто показывал, как это делается, на случай, если я и это вдруг забыла.

Однажды, в самом начале моего заточения, я собралась с силами и плюнула ему в лицо. Он достал из кармана платок и медленно вытер уголок рта, куда я попала. Делал он это нарочито неторопливо, словно давая мне время осознать, что я натворила.

Он молчал, и это его молчание, этот его метод «воспитания», было страшнее всего. Он ничего не сказал и тогда, когда вышел из комнаты. Я поняла: мой поступок не останется без последствий. Теперь, когда снова могу мыслить ясно, я понимаю, как много потеряла из-за своего упрямства. Я сопротивлялась, отказывалась подчиняться – и, с его точки зрения, просто не оставила ему иного выбора, кроме как подавить меня таблетками.

Теперь нужно сделать так, чтобы он сам понял: в таблетках больше нет необходимости. Нужно добиться его доверия. А доверие, надеялась я, означало бы одно: он наконец выпустит меня – не из дома, нет, на это я не рассчитывала, но из этой комнаты, где держит уже столько лет. Из комнаты мне нужно выбраться во что бы то ни стало – ведь за ее дверью находится то, без чего мой план не сработает, а именно: средство связи. Телефон или компьютер с выходом в интернет. Я не имела ни малейшего представления о том, что происходит снаружи, и неведение порождало мои худшие страхи.

Прошло слишком много времени, за которое могло случиться что угодно. А вдруг там, снаружи, меня уже никто не ждет? А вдруг обо мне забыли? Нет. Так думать нельзя. Именно эти мысли дьявол годами пытался мне внушить, и на какой-то миг – всего на миг – я поверила. Вот этого я ему не прощу. Никогда. И потому, поняла я, мне будет недостаточно просто вернуть себе свободу.

Дьявол должен был заплатить. Заплатить своей жизнью.

2

Ночь, когда

ЛИВ

Лив сидит неестественно прямо, будто ей в копчик вкрутили штопор. Боль медленно ползет вдоль позвоночника. Каждая мышца напряжена до предела, пальцы судорожно сжимают чашку с матча-латте. Это чувство ей хорошо знакомо – чувство не просто неуместности, а чудовищной фальши. Лив чувствует себя мошенницей. И, как ни противно это признавать, Фил ничем от нее не отличается.

Лив бросает на Фила умоляющий взгляд – но он, кажется, даже не замечает. Все его внимание приковано к парню из «Абендблатт», к Максу, с которым он когда-то проходил стажировку – правда, в другой газете. «Они хорошо друг друга знают», – думает Лив. Даже слишком хорошо, если судить по взглядам, которыми они обмениваются, хотя сам Макс то и дело неловко опускает глаза.

– А ты как думаешь, Лив? – спрашивает Фил, по-прежнему не отводя взгляда от Макса.

«Я думаю, мы зашли слишком далеко». Уже сейчас, хотя толком