Крест - Кен Бруен

И что ещё более трагично, это самодостаточное сообщество прекратило своё существование в 1934 году, когда их дома были снесены, чтобы построить так называемое более санитарное жильё. Тогда они не использовали термин «прогресс», но это был тот же дух перемен и уничтожения, который сегодня бесчинствует.

Но дух, сама воля людей из Кладдага, всё ещё существует, передаётся через все эти годы, и даже в космополитическом городе жители Кладдага — это своя особая порода.

Я люблю это место.

Когда-то кормление лебедей было настоящим подъёмом, и не только для них. Это было частью голуэйского договора. И ты смотрел вверх, видел Ниммо-Пир, и океан манил тебя, звал к жизни, которая казалась полной обещаний. На горизонте Аранские острова и образ жизни, не требующий спешки. Но это больше не было для меня зоной комфорта. Слишком много сцен насилия и потерь было связано с этим районом.

Я быстро прошёл по нему. Парень, сидящий на краю воды, попеременно кормил лебедей и борзую. Собака была в плохом состоянии, худее тинкера.

Я сказал:

— Как дела?

Не глядя на меня, он спросил:

— Хочешь купить борзую?

— Эм, не сейчас.

Он пожал плечами, будто это моя потеря, добавил:

— Это животное — победитель.

Ага.

Я не хотел задерживаться, но с некоторой ерундой просто нужно разобраться, иначе ты начинаешь верить, что хаос действительно правит. Я спросил:

— Почему бы тебе самому не выставить его на гонки?

Он рассмеялся смехом, пропитанным горечью и сожалением:

— Моя благоверная, она ненавидит собак.

Может быть, она и есть та, кто крадёт собак в Ньюкасле. Он добавил:

— Но я ненавижу её, так что это, типа, уравновешивается, понимаешь?

Импульсивно я спросил:

— С ходу, не знаешь ли ты, зачем кому-то понадобилось воровать собак из разных домов?

Я подумал, что он не услышал меня или ему всё равно, поэтому я пошёл дальше, но затем он крикнул:

— Чтобы съесть их.

Осмелюсь сказать, пища для размышлений?

Я стоял перед домом, пытаясь собраться с мыслями. Здание было одним из террасных, маленькое, обветшалое, с оттенком бедности. Я узнал его, потому что вырос в точно таком же. Маленький сад был ухожен, несколько кустов роз вызывающе смотрели в лицо всему, что Северная Атлантика могла на них обрушить. Я сунул в рот мятную конфету. Хочешь, чтобы мир знал, что ты пил — съешь одну. Это типа: Здравствуйте, я маскирую запах алкоголя. Несмотря на то, что я не пил, старые привычки умирают тяжело. Спросите Шинн Фейн.

Я постучал один раз, затем для верности взял ещё одну мятную конфету.

Мужчина под шестьдесят с небольшим открыл дверь. Он был маленького роста, с белыми волосами и видом поражения, чёрные круги под глазами.

— Мистер Уиллис?

Он уставился на меня.

— Да.

Я уже собрался начать, когда он сказал:

— Я знаю вас.

Я ждал, задаваясь вопросом, не захлопнет ли он дверь, но он слегка улыбнулся, его рот скривился, будто забыл, как это делается.

— Вы тот человек, который спас лебедей.

А затем, прежде чем я успел ответить, он сказал:

— Пожалуйста, входите.

Он провёл меня в тёмный коридор, затем тихо закрыл дверь.

— Сюда, пожалуйста.

Безупречная гостиная, с танцовщицей фламенко на телевизоре — свидетельство более счастливых времён, возможно. Сервант со стеклянной дверцей, в котором хранились трофеи, фотографии и ряд Reader's Digests.

Он жестом предложил мне сесть и сказал:

— Я сейчас позову жену. Хотите кофе, чай или, может быть, что-то покрепче?

Я отказался, хотя и не без труда. Я заметил серебряную рамку для фотографий, центральный предмет на серванте, и подошёл ближе. На ней были три человека: двое молодых людей и девушка. Убитого я узнал, девушка была его сестрой Марией, но третий? Строка Т.С. Элиота крутилась в моей голове… что-то о третьем, идущем рядом с тобой. У него были рыжие волосы, но его сходство с двумя другими было заметным, он должен был быть братом. Я пробормотал:

— Есть ещё один брат?

Как Ридж упустила его? Мне нужно будет проверить его.

Тишина в доме была тревожной. Вернулся отец с женщиной, которая выглядела ещё более побеждённой, чем он. Её тело сжалось в себе.

Она протянула руку и сказала:

— Рада познакомиться.

Господи.

Я пробормотал какую-то банальность о их потере, и она кивнула. Я мельком увидел её глаза и пожалел, что не сделал этого. Если есть ступень за пределом агонии, за пределом мучений, она была там. Мы стояли, неловкое трио, никто не знал, что делать.

Поэтому я попытался:

— Ненавижу вторгаться, но я выясняю обстоятельства… Джона…

И, хоть убей, я не мог подобрать подходящего слова — смерть, гибель, убийство — всё слишком жестоко.

Вместо того чтобы спросить меня, на каком основании я этим занимаюсь, она сказала:

— Мы очень благодарны.

От отчаяния я спросил, можно ли мне увидеть его комнату, и отец провёл меня в маленькую заднюю комнату.

— Мы ничего не трогали.

Комната молодого человека: незастеленная кровать, книжный шкаф с автомобильными журналами, CD-плеер и стойка с музыкой. Я постоял там и задался вопросом, какого чёрта я делаю.

Через пять минут я вернулся к паре и спросил:

— Каким был Джон?

Меня накрыл поток любви и нежности. Он был обычным парнем — играл в футбол, работал в гараже, у него было много друзей.

Открылась входная дверь, и вошла девушка. Я сразу понял, что это их дочь, по фотографии на серванте. Трудно обмануть профессионального следователя.

Мать сказала:

— Мы оставим вас с Марией. Она и Джон были очень близки.

После того как они вышли, она уставилась на меня и спросила:

— Какое тебе до этого дело? Ты знал Джона?

Я сказал, что нет, но поскольку Гарда не добиваются прогресса, я хотел посмотреть, смогу ли я помочь.

Она переварила это, спросила:

— Тебе платят?

— Нет, но…

Она не злилась, просто была в замешательстве.

— Так ты просто хороший парень, который ходит и помогает, исправляет ошибки, так, что ли?

Прежде чем я успел ответить, она сказала:

— Ты полон дерьма.

Я почувствовал себя на более твёрдой почве. Агрессия мне подходит больше всего, без всей этой вежливой ходьбы на цыпочках, поэтому я сказал:

— Я бы подумал, ты будешь рада любой доступной помощи.

Она изучала меня минуту, не слишком довольная тем, что видела, затем сказала:

— Кому, блядь, какое дело, что ты там думаешь? Джон не вернётся. Сделаешь мне одолжение?

— Конечно, если смогу.

— Оставь нас в покое. Можешь? Иди играть в Супермена с кем-то, кому не всё равно.

Затем она проводила меня до двери, её язык тела говорил: Ты ушёл.

Когда она смотрела, как я начинаю уходить, она сказала:

— И ещё, мистер Тейлор, мятные конфеты не работают.

Я знал это, правда?

Вернувшись в квартиру, я поставил Тома Рассела Road to Bayamon. Там есть горько-сладкая песня «William Faulkner In Hollywood». Заставила меня тосковать по лучшей жизни,