Искатель, 2011 №4 - Владимир Соколов

место происшествия, изъяв следы крови и составив протокол, мы с участниками следственного действия отправились в каюту, отданную начальством под временный кабинет следователя. Кровать, стол, два стула, телефон и справочник, матовый иллюминатор — вот и вся рабочая обстановка.

Поднимаю трубку — слышу длинный гудок, а потом приятный женский голос:

— Слушаю вас.

— Это следователь.

— Да, я в курсе, что хотите?

— Пригласите в каюту сто семнадцать механика Крюкова.

Через секунду слышу по громкой связи корабля:

— Крюков, немедленно зайдите в каюту сто семнадцать!

Через две минуты стук в дверь каюты-кабинета:

— Я Крюков, вызывали?

— Да. Садитесь, Крюков.

Передо мной немолодой, с решительным лицом мужчина, в цивильном костюме. Механик пытается скрыть волнение, снимает фуражку и приглаживает ладонью волосы.

По опыту работы я знал, что мореман, будь он потерпевший, обвиняемый или свидетель, никогда не станет валить вину на другого человека, либо говорить ему что-то во вред. Если не прийти на помощь утопающему, то лучше утопить себя — таков неписаный закон морского братства.

Поэтому и допрашивать моряков приходилось, используя особую тактику, особый подход. Пугать их ответственностью за ложные показания — это то же самое, что из пушки палить по воробьям.

— Гражданин Крюков, расскажите, что случилось вчера утром в вашей каюте.

— Я пришел со смены в девять часов, умылся, побрился, хотел попить чайку. Пришел Сизов Петя, мой приятель, принес два флакона «Тройного». Водку на «Блюхере» не продают — строгий сухой закон. Мы с ним одеколон быстро уговорили — потянуло на разговоры. Вспомнили походы в теплые моря, южные шумные порты, морские таверны, доступных горячих женщин...

Механик замолчал и о чем-то задумался. Может, вспомнил мимолетную роковую любовь в далеком турецком порту, может, кровавую драку с французскими моряками в испанском кабаке, может, еще что-то, о чем я никогда не узнаю, потому что знать мне об этом никак не положено.

— Продолжайте, Крюков, продолжайте, — вывел я из прострации моряка.

— Да что продолжать? Поссорились мы с Петькой, обозвали друг друга сухопутными кильками и другими обидными для моряков словами, я сдуру и ударил Сизова ножом в живот. Он ни в чем не виноват. Поняв, что натворил, я позвонил старпому, Олегу Николаевичу.

— А буфетчица Фая? Какие у вас с ней отношения? Не заходила ли она к вам?

— Нет, не заходила. Она здесь ни при чем. Фая просто моя хорошая знакомая.

— У вас на материке жена и дочь?..

— Да, но отношения с семьей сложные, с женой в ссоре, дочери плачу алименты.

Крюков вдруг замкнулся, взгляд его потускнел, разговор был явно ему неприятен.

— Фая и семья — это мое личное дело, не надо ворошить эту тему, гражданин следователь.

— Пока идите, Крюков, но завтра мы будем вынуждены вернуться к этому разговору.

Около девятнадцати часов позвонил старпом и сказал, что нас с портнадзором пригласил в гости капитан-директор краболовного корабля «Блюхер» Медведев Семен Макарович и чтобы через пятнадцать минут мы были готовы.

Смирнов зашел за нами точно в назначенное время и повел нас с Никитой Сергеевичем к капитан-директору.

В роскошной большой каюте, больше похожей на номер-люкс первоклассной гостиницы, нас встретил тучный мужчина высокого роста с острым пронзительным взглядом серых глаз. Медведев, как и подобает директору крупного завода, был одет в темно-синий бостоновый костюм, белую рубашку в голубую полоску и пестрый галстук.

Наделе Семен Макарович оказался простым, не вальяжным, но остроумным и доброжелательным собеседником. Он вежливо поздоровался с нами за руку и пригласил к столу, который был уставлен всевозможными закусками: семга малосоленая с луком и хреном, огурцы, помидоры, вареные крабы, свиная поджарка, нарезанный дольками лимон, заморские фрукты, соки и так далее. Среди этих яств посередине стола красовалась бутылка армянского коньяка семилетней выдержки.

На краболове соблюдался строгий сухой закон: за распитие спиртного легко можно было загреметь на берег, но для важных гостей, а к таковым, видимо, относили следователя с портнадзором, делалось исключение. Какое гостеприимство без рюмки коньяку или бокала вина? Это как-то не по русским обычаям, а тем более не по морским традициям. Выпили по рюмке за знакомство и за благополучное прибытие на плавучий завод-гигант, потом по второй за дружбу. Не отказались и от обильного ужина, в восторге были от вареных крабовых клешней. Поговорили о том о сем. Речь зашла о работе, о политике и так далее.

— Семен Макарович, — обратился я к капитан-директору, — вокруг Камчатки ходят десятки таких заводов, и сотни судов ловят морской деликатес, ведь это тысячи тонн краба, миллионы банок крабовых консервов «Чатка». Я объездил Союз, но в наших магазинах не увидишь таких консервов, да и мороженого краба редко встретишь. Куда все девается?

— Дорогой мой, все уходит за границу, готовая продукция с краболовов прямо в море перегружается на американские и японские суда. Берут они не только мясо, но и тук-муку из отходов крабового производства — размельченного панциря и внутренностей. Туковая мука идет на добавку в корм скоту и на удобрения. За крабов и муку иностранцы платят государству чистым золотом. И лишь десять процентов крабовых баночек «Chatka» идет напрямую в Кремль. Как видишь, до наших людей краб не доходит.

— Обидно, Семен Макарович!

— Согласен, но ведь на вырученные деньги правительство строит дороги, платит зарплату врачам, учителям и военным, выплачивает пенсии старикам.

— Пока до стариков дойдут деньги, чиновники половину разворуют!

— Это уже другая проблема.

— Семен Макарович, а можно, когда дело закончим, осмотреть завод?

— Без вопросов, у нас нет государственных тайн и секретов. Хотя доступ в цеха краболова ограничен, но для вас можно сделать исключение.

Попрощавшись с гостеприимными хозяевами, мы с Сомовым пошли в свою каюту и уснули мертвым сном.

Утром, после завтрака, я вылетел вертолетом на соседний краболов «Постышев», где в госпитале изъял подлинник истории болезни Сизова Петра и допросил потерпевшего. На кровати лежал молодой моряк с небритым лицом. Взгляд его был какой-то неискренний, глаза бегали из стороны в сторону. Больной мне сразу не понравился, весь его вид вызывал антипатию.

Однако несмотря на это, необходимо было налаживать контакт с пострадавшим.

— Как здоровье, Сизов?

— Получше.

— Что случилось с вами?

— Да ничего особенного, сам порезался. Зашел к механику Крюкову, он банан финкой резал, а шкурка со стола упала. Я наступил на шкурку, поскользнулся и наткнулся на нож...

— Не валяй дурака, Сизов. Не выгораживай товарища, Крюков признался, что ударил тебя финкой в живот.

— Не бери на понт, начальник. Говорю, сам порезался, значит, сам. Крюков меня не бил. — Правой рукой, на тыльной стороне которой был выколот якорь и слова «Морская