Особая война - Сергей Иванович Зверев

мучительно кашляет. До слез из глаз, до болей в животике. По нескольку минут кашляет. Вся измучается, мокрая от пота становится, часто кашляет до рвоты. Она и дышит после таких приступов тяжело, с шумом, как будто со стоном.

— Да, я в зеве у девочки увидела следы мелких кровоизлияний на слизистой. И глаза у нее красные — лопаются мелкие сосуды склеры.

— Доктор, ей можно помочь, это можно вылечить? — хмуро спросил Попов.

— Я думаю, мы справимся, — улыбнулась Елизавета. — Девочка уже большая, организм у нее сильный. Вы, главное, сами берегитесь и не заразитесь от дочери, Матвей Захарович. Я оставлю вам кое-какие лекарства. Но главные рекомендации такие: не давайте девочке ходить, тем более заниматься дома делами по хозяйству. Постельный режим, пусть больше лежит, отдыхает. Ее организму нужно много сил для борьбы с болезнью. Кормите ее, но небольшими порциями. Часто и понемногу, так вы сможете предотвратить рвоту, которая у Люси часто возникает в результате сильных приступов кашля. Ну и, конечно, следите за чистотой воздуха. Ни пыли, ни дыма или других раздражителей для ее дыхательных путей. Давайте девочке больше жидкости, чтобы избежать обезвоживания. Главное, следите, не появилась ли сухость губ и кожных покровов, сонливость или стало редким мочеиспускание. В этих случаях немедленно обращайтесь к нам. Ну а так, я думаю, мы сможем еще пару раз навестить вас, понаблюдать за состоянием девочки.

— Как же мне вас отблагодарить-то? — Мужчина стиснул большие натруженные руки и смотрел в лица гостей-спасителей. — Ведь нет у меня ничего, мы все тут выживаем едва-едва. Только что с голоду не помираем, вот и все наше житье при фашистах.

Елизавета переглянулась с мужем. Петр Васильевич смотрел на обветренное лицо железнодорожника в глубоких морщинах и думал: а что, если откажется, испугается и откажется? Хоть и голодная, полная тревог, безнадежная, но все же жизнь, все же есть возможность хоть как-то заботиться о дочери. Но наверняка не понимает Попов, что в любой момент его дочь, как и сотни других детей, немцы могут посадить в вагоны и отправить на работы в Германию. Или в лагеря, где будут брать у них кровь для экспериментов, для раненых немецких солдат. Или понимает, лучше нас понимает, живя здесь под пятой фашистов?

— Нам не благодарность ваша нужна, Матвей Захарович, — ответил Романчук. — Мы все один народ и должны помогать друг другу. Так нас воспитывали отцы и деды наши. А помощь ваша очень важная для борьбы с врагом, для его изгнания с нашей земли.

— Изгнания? — железнодорожник буквально вытаращил глаза на гостей. — Да нешто их изгонишь, силищу такую? Они же Красную Армию разгромили, Москву взяли и разрушили. Говорят, до Урала дошли уже. Как же вы их победить-то хотите?

Романчук с женой рассказали бы Попову все как есть. Может быть, он бы им не поверил, или поверил, но не сразу. Но получилось так, что, услышав его слова про Москву, Красную Армию и Урал, партизаны одновременно и не сговариваясь рассмеялись. И эта их искренняя неожиданная реакция убедила мужчину быстрее, чем все заверения и доказательства. Железнодорожник, не понимая, смотрел на гостей, и тогда Романчук принялся рассказывать. Про то, как Красная Армия героически защищала западные рубежи, как насмерть стояли пограничные заставы. Рассказывал о том шоке, что испытали захватчики, понеся в первые недели боев такие потери, каких они не знали при завоевании Европы.

Петр Васильевич говорил, а сомнения в нем становились все сильнее и сильнее. Этот, казалось бы, внешне сильный мужчина, сидевший напротив, боялся, он чувствовал себя неуютно. Голодный и холодный город, захваченный врагом, серые люди, пытающиеся выжить. И все это накладывалось, сливалось с погодой за окном, с состоянием души. Март 1942 года выдался на редкость сырым и промозглым. В Белоруссии зима не желала сдаваться, превращая проселочные дороги в вязкое, хлюпающее месиво, а леса — в чащобу из мокрого снега и голых, потемневших от влаги стволов. В такой вечер особенно ценилось тепло человеческого жилья: скрипучий, пропахший дымом дом железнодорожника, в котором поселилась беда, тоска, недоверие ко всему миру.

Романчук сейчас не только ощущал всей душой, он как будто видел всю картину со стороны. В низкой горнице было тесно и сумрачно. Пламя керосиновой лампы, затянутой копотью, отбрасывало на стены гигантские пляшущие тени. За столом, положив одну на другую сильные ладони, сидел хозяин — Матвей Захарович Попов, человек с усталым, испещренным морщинами лицом и умными, внимательными, но недоверчивыми глазами.

И он сам напротив — командир, пограничник. Щеки впали, глаза горели лихорадочным блеском из-под густых нахмуренных бровей, в уголках губ залегли суровые складки. Они пили горячий отвар из трав, и пар от кружек смешивался с дымом самокруток. Недоверие, уныние поселились в душе этого мужчины. Но партизан почему-то понимал, что можно этого человека переубедить.

— Врут, Матвей Захарович, — тихо, но со стальной убежденностью произнес Романчук. — Все, что говорят из их репродукторов, вся эта сладкая отрава в листовках — сплошная отборная ложь.

Попов молча кивнул, уставился выжидающе. Он слышал эти передачи. Голоса, бархатные и торжествующие, вещали о разгроме Красной Армии, о падении Москвы, о конце войны.

Романчук отставил кружку и посмотрел прямо на железнодорожника. Его взгляд был тяжелым, проникающим в самую душу.

— Москва наша, — сказал он, и в этих двух словах прозвучала мощь. — Слышишь? Наша. Они подошли к ней вплотную, видели в бинокли кремлевские звезды, да только это был их предел. Мы их отшвырнули. Отбросили на западе на добрых две сотни километров. Зимой били, как никогда прежде. Мороз стал нашим союзником, а их — могильщиком. Так что, когда говорят, что столица пала, знай — это воют от бессилия те, кто не смог в нее войти. Били и бьем врага, снова движемся на запад. Наши взяли Ржев. В марте началось наше новое наступление.

Романчук помолчал, давая словам улечься в сознании железнодорожника. За окном выл ветер, и этот вой был похож на отдаленный гул моторов. Елизавета сидела рядом с мужем и смотрела на Попова так, как могла бы смотреть любая женщина на мужчину, ожидая от него помощи, самопожертвования. Давая понять, что от его поступка зависит многое, жизни людей!

— А Ленинград… — голос Романчука внезапно дрогнул, и он на мгновение опустил глаза. — Ленинград в кольце. В голоде, в холоде. Но он держится. Держится, понимаешь? Люди падают на улицах от истощения, но не сдают город. Они работают, стреляют из орудий, выпускают снаряды и… умирают. Но не сдаются. Каждый день, который он стоит, — это пощечина всему