Даун Крик. Близнецы - Эжен Марсэль

– Привет, Питер. Рада тебя слышать. Ты насчёт вечера звонишь?

– Типа того.

– Отлично, во сколько ты за мной заедешь? Где-то через полчаса? Я уже почти готова!

– Слушай, Твинн. Ты чё, реально думала, что я пойду с тобой на бал? – На заднем фоне я услышала сдавленные смешки.

– Да. А почему нет? – растерянно произнесла я.

– Ты реально полоумная! Где ты, а где я?! Ты в зеркало-то себя видела, уродина белобрысая? – Питер и его дружки уже ржали, не сдерживаясь. – Все в школе, кроме тебя, давно поняли, что это розыгрыш, дура!

Перед глазами всё поплыло. Голова закружилась. Казалось, в уши набился плотный слой ваты. Я выронила трубку, которая повисла на проводе и продолжила вещать издевательским голосом Питера. Унижение давило настолько невыносимым грузом, что мне хотелось спрятаться куда-нибудь под плинтус, но я продолжала стоять, застыв, как жена Лота. Слёзы, почуяв свободу, стекали по лицу, смывая ненужную теперь раскраску. Смысл слов Питера доходил до сознания с задержкой, причиняя боль, словно мне в мозг втыкали раскалённые иглы. Наконец, А́ндерсон кинул последнюю тираду: «Даже если бы ты была единственной девушкой в Даун Крике, я бы предпочёл пойти на выпускной один!», и в трубке раздались короткие гудки. На мгновенье ярость захлестнула меня, опалив языками пламени, и я закричала: «Ублюдок!» Схватив керамическую вазочку для мелочей, я швырнула её в стену. Силы сразу же оставили меня, и я медленно опустилась на пол.

В мгновение ока рядом оказалась мама и сразу кинулась меня обнимать. По её сочувствующему взгляду я поняла, что она слышала либо часть разговора, либо весь. Я почувствовала, что готова провалиться под землю из-за того, что мама стала невольным свидетелем моего позора, и разрыдалась у неё на плече. Боль обиды разрывала сердце, сквозь слёзы я бесконечно повторяла одно и то же: «За что? Что я ему сделала?» В ответ мама лишь крепче сжимала меня в объятиях. На пороге появился растерянный отец, услышавший звук разбившейся посуды. Он явно хотел спросить, что случилось, но, видимо, мама сделала предупреждающий жест за моей спиной, и он ретировался обратно. И тут я заметила А́дама, стоящего на верхней ступеньке лестницы. В его глазах уже сверкали молнии, а губы превратились в тонкую полоску. Брат, как всегда, понял всё без слов. И хотя он не произнёс так подходящую к ситуации фразу: «Я же говорил», я вдруг разозлилась на его правоту.

Я вырвалась из кольца рук матери, вскочила и побежала наверх мимо А́дама, словно не видя его. Повернув ключ в двери, я заметалась по комнате и стала крушить всё на своём пути: рвать рисунки и фотографии, посвящённые Питеру; дневник, которому доверяла мысли и чувства. Увидев так и не надетые туфли, я завизжала, как безумная, и вышвырнула их в открытое окно. Но этого было недостаточно, чтобы утолить моё бешенство. Я стояла посреди комнаты, усеянной обрывками, и искала, что бы ещё уничтожить. Зеркало услужливо отразило мою фигуру в вечернем платье, растрёпанные волосы и лицо с потёками косметики. Задыхаясь от злости, я стала раздирать на куски праздничный наряд. Нитки натужно рвались под напором моих рук, прекрасная ткань жалобно трещала. Вскоре я осталась, подобно Золушке, в лохмотьях. Силы покинули меня, я повалилась на кровать и снова разрыдалась. Я слышала, как в комнату стучатся родители и просят открыть дверь, но не хотела никого видеть. Чем они могли мне помочь? Присказками, что «время лечит» и «это не смертельно»?

Вдруг я почувствовала нечто твёрдое, уткнувшееся в бок. Пошарила по постели и вытащила из-под смятого одеяла книгу – мою любимую «Керри» Стивена Кинга. Я недавно перечитывала её и, как всегда, страшно сочувствовала девушке-изгою, вынужденной терпеть безумную мать. Я никогда и представить не могла, что окажусь на месте обожаемого персонажа. Вот только Керри владела телекинезом и отомстила в полной мере своим обидчикам. А что могу сделать я? Как мне наказать Питера за его издевательства?

В ответ на мой немой вопрос возле двери раздался тихий голос А́дама, который просил впустить его. Я немного подождала: «Вдруг уйдёт?», но брат настойчиво оставался возле комнаты. Зная, каким он может быть упрямым, я вздохнула, впустила его и вернулась в спасительные объятия постели. А́дам присел на краешек кровати, его лицо было полно сочувствия. Постепенно его черты стали искажаться от гнева, в глазах заполыхал огонь. Сквозь сжатые зубы он процедил, что отомстит за меня во что бы то ни стало. Я ничего не ответила. Но когда за А́дамом тихо закрылась дверь, я скрестила пальцы и наконец заснула.

А́дам

Ночное притворство не позволило мне избежать посещения пышного, но ничего не значащего для меня мероприятия под громким названием «вручение аттестатов». Меньше всего на свете мне хотелось идти в переполненный выпускниками и их родственниками зал, чтобы в дурацкой мантии и уродской шапке слушать напыщенные напутствия от «лучших учеников» и директора. Собственно, так я и сказал А́ве, когда она начала меня уговаривать пойти на этот парад пингвинов. Не в обиду пингвинам будет сказано, потому что они милые и классные птицы, в отличие от моих одноклассников. Сама сестра из-за наших ночных «посиделок» проснулась лишь в полдень и сейчас металась по своей комнате в угаре сборов, по пути пытаясь меня уговорить поехать с ней и родителями.

– А́дам, ты обязательно должен присутствовать на вручении аттестатов, – почти кричала она мне из-за ширмы, пытаясь найти блузку в шкафу.

– Зачем? – страдальческим голосом поинтересовался я, но А́ва уже меня не слушала и бормотала себе под нос:

– Да где же эта чёртова блузка? Я точно помню, что подготовила её заранее и повесила на вешалку. Не сбежала же она!

Я внимательно осмотрел комнату и увидел торчащий рукав из-под одеяла.

– Ты эту рубашку искала? – спросил я, указывая на беспорядок, царящий на кровати. В отличие от меня, по-военному аккуратного во всём, А́ва жила в бардаке, который она гордо именовала «творческим хаосом».

– Где?

– Да вот же, под одеялом, похожим на ком старьёвщика, – широко улыбаясь, сказал я и, дотянувшись до кровати пальцами ноги, указал на потерянный предмет гардероба. А́ва прищурила глаза, слово на неё напала внезапная близорукость, и повторила:

– Где? Ничего не вижу. – Но я уже понял, что пропажа обнаружилась, по её покрасневшим щекам.

Сидя на стуле, я насмешливо наблюдал, как сестра подошла к кровати, осторожно откинула одеяло, будто там притаилась ядовитая