Выстрел милосердия - Ю. Несбё

большому операторскому крану MovieBird и положил динамометрический ключ в ящик для инструментов, закрепленный на тележке крана. Он стоял так близко к режиссерскому креслу, что слышал Киду, хотя она и говорила шепотом:

— Я просто говорю, что мы сегодня перерабатываем, а сверхурочные съемочной группе сожрут тот дополнительный день, который мы так долго выбивали и наконец получили.

— Расслабься, Кида. — Антон Вам подавил зевок. — Мы просто передвинем финальную сцену в самый конец производственного плана. Без неё у них не будет фильма, ясно?

— Антон, они не дураки.

— Как раз наоборот, они именно дураки. — Режиссер поднялся. — К нашему счастью и сожалению одновременно. Отправь Теа к моему трейлеру, когда с неё смоют грим.

Кида Ширер глубоко вздохнула.

— На сегодня всё, народ! Вызывной лист на завтра уже разослан, готовность номер один — в девять ноль-ноль!

На потолке, мигая, зажглись люминесцентные лампы, и таинственная атмосфера тут же испарилась.

Кида подошла к Кнуту Грипу. Она была на голову выше его, но он превосходил её шириной плеч.

— Привет, Грип. Все ещё проблемы с краном?

Кнут Грип кивнул. Он не просто работал грипом — человеком, отвечающим за установку и движение камеры, — в какой-то момент он даже официально сменил фамилию на Грип, и теперь его только так все и звали.

— Барахлит телескопический механизм, но к завтрашнему утру я все налажу. И сверхурочные за это выставлять не буду.

— Спасибо, Грип.

Пожилой механик положил руку на плечо молодого помрежа.

— Ты слишком молода, чтобы так изводить себя, Кида. Уж лучше пусть фильм катится к чертям без инфаркта, чем с ним. Понимаешь?

Кида бледно улыбнулась.

— Постараюсь запомнить.

— Знаю я, как это бывает. Ты думаешь, что если мы выбьемся из бюджета, тебе больше никто не предложит работу. Но если фильм выйдет хорошим, про перерасход никто и не вспомнит. Поверь мне.

— Спасибо, но вследющем проекте я планирую сама быть режиссером.

Грип рассмеялся.

— Знаешь, все помрежи, с которыми я работал, мечтают об этом, но ты, чёрт возьми, первая, от кого я услышал это вслух.

— О, не только помрежи, — Кида закатила глаза. — Каждому на этой площадке кажется, будто в нем дремлет великий режиссер. Даже гримерше.

— Но по-настоящему он дремлет только в тебе?

— Именно.

Грип громко расхохотался, и Кида тоже улыбнулась.

— Плохие новости.

Грип и Кида повернулись на тихий голос. Это был сценарист Роберт Брандт в своей черной водолазке.

— Нас закрывают? — предположила Кида.

Брандт безучастно посмотрел на неё, словно никак не мог вспомнить, кто она такая.

— Ты слишком молода, это новость для тех из нас, кто её помнит. — Он повернулся к Грипу. — Фелиция Хени умерла.

Грип кивнул.

— Слышал за обедом. Грустно. Действительно грустно.

Брандт убрал со лба зализанную тонкую прядь.

— Её убили.

— Да, об этом я тоже слышал.

— Вот как. И остальные тоже знают?

— Скорее всего, да.

Возможно, Грип ошибся — Роберт Брандт был странным типом, которого трудно раскусить, — но не промелькнуло ли в его лице разочарование? Наверное, Брандту хотелось самому стать вестником смерти, да ещё и приправить новость тем, что Фелицию убили. Ему хотелось увидеть первую реакцию. Что ж, в природе любого сценариста заложено желание делиться тем, что вызывает эмоции. Впрочем, он мог и ошибаться.

— Я на всякий случай предупрежу тех, кого это касается, — сказал Брандт, развернулся и ушел.

Грип и Кида проводили его взглядом.

— Ну так что, — спросила Кида, — к завтрашнему дню кран будет готов?

Автостоянка «Фильмпарка» была почти пуста, когда Грип полтора часа спустя зашагал сквозь вечернюю тьму к своему «Пассату». Кран снова работал, но Грипа беспокоило, надолго ли его хватит, — технике явно требовался капитальный ремонт. Ну да ладно, на перенесенный матч «Ливерпуля» против «Брентфорда» он вполне успевал, да и Джеронимо он оставил полный корм в миске.

Он снова обратил внимание на засыпанную снегом, занесенную сугробами легковушку в самом дальнем углу возле павильона Б. Она стояла там с самого начала съемок две недели назад; возможно, владельцу просто требовались провода для прикуривания. Он подошел к машине, решив выяснить, чья она, смахнул снег с бокового стекла и достал с пояса маленький светодиодный фонарик.

Прежде чем направить луч света на стекло, в его голове промелькнула дикая мысль. Что внутри кто-то сидит. Кто-то, кто сидит там уже очень давно.

Его передернуло. Он посветил внутрь салона.

Луч скользнул по пустым передним сиденьям и зацепил подвешенную к зеркалу заднего вида модель самолета. Задние сиденья были сложены. Просторное багажное отделение было завалено серыми мусорными мешками. Под ними угадывалось что-то объемное, возможно, свернутый ковер. Поверх мешков лежали бензопила, моток синей нейлоновой веревки и два рулона скотча.

Грип поводил фонариком по салону, но так и не заметил ничего, что указывало бы на поломку или раскрывало личность владельца. Он выключил фонарик. Снова осмотрелся. Вгляделся в темноту улочки между съемочными павильонами. Не послышались ли ему шаги?

Он снова посмотрел на машину. Конечно, можно было бы расчистить номерной знак, пробить владельца по базе в сети и позвонить с предложением помочь, но всему должен быть предел. К тому же совсем скоро «Ливерпулю» предстояло вступить в бой, а подвести своих он просто не мог.

Я стою у окна в темной комнате и наблюдаю за ним, стоящим там, у машины. Кто-то назовет это обыденным, но для меня эти моменты, когда жизнь подражает искусству, по-настоящему волшебны. В этом и заключается истинная суть кинематографа. Ты смотришь на человека, который занимается своими делами, совершенно не подозревая, что за ним наблюдают. Ведь они не знают об этом — они пребывают в счастливом или несчастном неведении, полностью открытые нашему взору. Я знаю, что именно он видит в машине, но мне неизвестно, какие мысли или подозрения это в нем пробуждает. Способность к ассоциациям у всех разная, полагаю, это вопрос интеллекта и воображения. Он отворачивается от машины, и я понимаю, что момент упущен: он что-то почувствовал, потому что оглядывается по сторонам. Правда ли, что люди способны чувствовать на себе чужой взгляд? Надеюсь, что да. Надеюсь, когда все взоры наконец устремятся на меня, я смогу это ощутить. Эта мысль, конечно, немного пугает, но, думаю, я сумею получить от этого удовольствие. Ведь это произойдет, обязательно произойдет. Просто ждите.