След смерти - Андреас Грубер

Здесь столкнулись два поколения. Мони, мать-одиночка, работала на двух работах, пытаясь прокормить семью. А Керстин и Фиона вместе со школьными подругами выходили на климатические демонстрации, митинги против вооружений и атомной энергетики.

Сабина пыталась выступить голосом разума и уладить ссору. Она понимала обе стороны, но — как всегда говорила её мать — не стоит разрезать то, что можно развязать.

Только как развязать такие глобальные, охватившие весь мир проблемы? И главное — кто вообще ещё способен распутать этот клубок?

Теперь, думая об этой, казалось бы, безнадёжной ситуации, Сабина снова почувствовала, как к глазам подступают слёзы, и с тоской посмотрела на фотографию матери. Как же ей хотелось сейчас прижаться к ней, спрятаться в её руках и спросить совета.

Может быть, Дегенхард в чём-то всё-таки был прав, и эта планета действительно катится к чёрту, пока большая часть населения бездействует и смотрит со стороны. Была ли она сама — своими поступками следователя — частью проблемы или частью решения? Один этот вопрос приводил её в полное смятение.

Невольно она подумала о смерти Филипа Дегенхарда. Кто-то на самом верху решил, что общественность никогда не должна узнать истинные масштабы его участия в новой РАФ. Это замели бы под ковёр точно так же, как обстоятельства его смерти.

Вернее, его убийства. Потому что, если подумать, последний выстрел Снейдера именно этим и был — хладнокровной казнью.

Марк взял её за руку, и Сабина посмотрела на него.

— То, что мы делаем… это правильно?

Он нахмурился.

— Ты про нашу работу?.. Ты что, хочешь уйти?

Она ничего не ответила, только положила голову ему на плечо. Они всегда были так близки, что Марк почти без объяснений понимал, что она имеет в виду.

— Не знаю… — пробормотала она.

— Я тебя понимаю, — тихо сказал он. — Но что нам ещё остаётся? Вспомни Тину. Она ушла со службы, но профессии осталась верна — стала детективом. Что мы вообще умеем, кроме как ловить преступников?

Да, ловить. Но не казнить, — подумала Сабина.

— А разве мы от этого не становимся такими же, как те, за кем охотимся? Хладнокровными убийцами?

— Ты про Снейдера?

Марк сжал её руку и понизил голос.

— Это же была самооборона.

Конни на миг подняла глаза, но ничего не сказала.

— Да, конечно, — устало пробормотала Сабина и снова вытерла слёзы. — Самооборона.

Конни всё же хотела что-то сказать, но Мони положила руки ей на плечи.

— Пойдём, посмотрим, где твои сёстры.

Подталкивая младшую перед собой, она отошла.

Отец Сабины тихо подошёл сзади к ней и Марку и обнял обоих.

— Мой бельчонок, — прошептал он. — Не думай сейчас обо всём сразу. Сначала поправься. Отдохни.

— Да, конечно, — вздохнула она. — Только это не решает мою проблему.

— Понимаю, — проворчал он. — Я, конечно, не эксперт, но, по-моему, то, что ты делаешь, имеет смысл. А если не хочешь делать это ради себя или ради других — делай ради матери.

Он кивнул на могилу.

— Она бы этого хотела.

Сабина подняла глаза и посмотрела на фотографию матери, потом на дату смерти. Тогда тоже был май. До её собственного дня рождения оставалось девять дней, и вдруг она вспомнила последний мамин подарок — тот самый, который вскоре после похорон случайно нашла в шкафу, где мать его спрятала.

Это был иллюстрированный альбом о методах составления профиля преступника в БКА. На первой странице мать написала посвящение.

С днём рождения. Надеюсь, твоё желание исполнится.

Да, оно исполнилось: Сабина действительно стала следователем в БКА.

— Может, ты и прав, — вздохнула она.

— Вот видишь. А когда я, собственно, снова встречусь с этим Снейдером? — спросил отец.

Она коротко взглянула на Марка, и вдруг у неё похолодело сердце.

Сабина вовсе не хотела, чтобы отец хоть краем глаза заглядывал в тот мир, в котором теперь жили Снейдер, Марк и она.

— Лучше никогда, — ответила она.

Лучше никогда.

Гёллерсдорф

В сорока километрах к северо-западу от Вены находился Гёллерсдорф. Ренессансный замок с позднесредневековым ядром в 1970-е годы перестроили; теперь он служил исправительным учреждением для принудительного содержания психически аномальных правонарушителей.

Одиночные камеры в женском крыле были тесными и спартанскими. Письменный стол, стул, кровать, шкаф, раковина и туалет. Единственное маленькое окно — за решёткой.

Леа отказалась от телевизора и радио и вместо этого попросила как можно больше литературы по уголовному праву. Это должен был стать её новый, уже четвёртый образовательный путь. Она твёрдо решила признаться во всём, что сделала, и вместе с защитницей по назначению выработать безупречную стратегию для суда.

Она захлопнула толстенный фолиант, в котором торчал добрый десяток стикеров, осушила пластиковый стаканчик с уже остывшим кофе и потёрла горящие глаза.

— Можно мне наконец снова сказать хоть слово? — спросила Камилла.

— Валяй, — пробормотала Леа.

Она закатала рукава тюремной одежды и опустилась на пол в упор лёжа. Операция на ключице прошла хорошо, и со вчерашнего дня она снова пыталась тренироваться.

— А почему ты вообще рассказала судебному психиатру обо мне?

— А почему нет? — выдохнула она, медленно отжимаясь.

— Я думала, это должно остаться нашей тайной.

— Если экспертиза будет готова и на суде выяснится, что я невменяема, потому что слышу голоса, нам позволят остаться здесь, в отделении принудительного содержания.

— Ага. Умно. Значит, я вдруг всё-таки на что-то гожусь.

— Да.

— Ты же знаешь: я всегда рядом, если тебе вдруг понадобятся проблемы.

— Знаю.

— И что такого прекрасного в этом крыле?

— Надзиратели вежливее. И еда лучше.

— Мне от этого никакой пользы.

— О, мне правда очень жаль тебя.

— Да-да, конечно. Прибереги свой сарказм. Кстати, я заметила, что меры безопасности здесь мягче, чем в обычной женской тюрьме.

— Боюсь тебя разочаровать, но я не собираюсь сбегать, — выдохнула Леа.

— Жаль.

Леа замерла, присела на корточки и вытерла со лба пот.

— Что ты имеешь в виду?

— Так, сосредоточься. У меня сейчас есть хорошая новость для нас обеих. Кажется, я знаю, как мы могли бы отсюда исчезнуть.

Леа перекатилась на спину и принялась качать пресс, подняв ноги.

— И как ты собираешься это провернуть?

— Ты что, не слышала, о чём женщина в коридоре прошлой ночью говорила по