Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

Конечно, это место совсем не подходило для попытки пробить окно в душу кардинала, но упустить такую возможность Фрейд тоже не мог. При этом он должен говорить авторитетно, как положено врачу. Доктор вынул из кармана часы, посмотрел на них, вздохнул и сказал:

— Я полагаю, Микеланджело хотел показать, что человек осужден на несчастья. Но, — внезапно добавил он, увидев, как радость озарила лицо де Молины, — я не думаю, что вы позвали меня сюда для того, чтобы показать детали фрески.

Кардинал приготовился ему ответить, но внезапно выражение лица де Молины изменилось. Фрейд понял: собеседник увидел кого-то у него за спиной. Чтобы не смутить де Молину, ученый подавил инстинктивное желание повернуться. А кардинал в этот момент указал ему неясным движением руки на что-то вверху, изобразил на лице улыбку, попрощался с Фрейдом и исчез за маленькой дверью слева от «Страшного суда».

Лишь тогда Фрейд повернулся, чтобы посмотреть, не наблюдает ли кто-нибудь за ним самим, но никого не заметил: ни один взгляд не был направлен на него. Охваченный любопытством и тревогой, которая была сильнее любопытства, он вышел во двор, где ему было легче ориентироваться, и направился к входу в Ватиканский дворец, потом поднялся по лестнице и заперся в своем кабинете. В его ладони возникла маленькая сигара «Трабукко», и, только сделав несколько затяжек, Фрейд осознал, что зажег ее. Курение успокаивало его и помогало думать о встрече с де Молиной.

Прелата что-то спугнуло как раз в тот момент, когда он собирался сказать ему что-то, и это было нечто важное, раз тот не смог дождаться следующего сеанса. Реакция де Молины-и-Ортеги могла означать, что тот должен был что-то скрывать и боялся быть замеченным вместе с Фрейдом, словно кто-то ждал его у входа. А может быть, именно этот кто-то должен был что-то скрывать, и де Молина боялся его реакции.

Все слишком сложно, и вообще это не его дело. Он разработал свою науку не для того, чтобы в каком-то смысле подражать Шерлоку Холмсу, творению гениального Артура Конан Дойла; он следовал только за Гёте — изучал человеческий разум. Он врач — и этим все сказано! Хватит строить заумные догадки о том, что его не касается!

Против его желания на губах появилась легкая улыбка: за две тысячи лир в неделю, даже если недель будет всего две, он — и это правда — взялся бы расследовать даже тайну Лурда и подверг бы психоанализу труп несчастной Марии-Бернарды Субиру. К тому же за эти две тысячи от него требуют даже не результатов, а только мнений.

Но, может быть, он не прав, что плохо думает о себе. Раз верно (а в этом нет никакого сомнения), что с помощью толкования снов можно выявлять скрытые желания и попытки их удовлетворить, то его метод, несомненно, помогает обнаружить вероятные преступные наклонности.

Он дождался того момента, когда приятная щекотка на языке вот-вот должна была перейти в раздражающее пощипывание, и сделал последнюю затяжку «Трабукко». Дым, столкнувшись со стеклами окна, полетел назад и обвился вокруг доктора; Зигмунд сделал вдох носом, чтобы насладиться быстро исчезающей сладостью, характерной для итальянских сигар.

Раздался второй из трех ударов колокола, возвещавших, что наступило три часа дня, когда Фрейд услышал стук в дверь своего кабинета. Вошел молодой священник с румяными щеками и уже заметным брюшком. Он приветствовал доктора легким поклоном, а затем низко — насколько позволял живот — поклонился входящему декану коллегии кардиналов. Посетитель был назван «его высокопреосвященство кардинал Луиджи Орелья ди Санто-Стефано.

Утром Фрейд думал о Мефистофеле из «Фауста» — и вот Мефистофель появился. Молодой Густав Юнг убеждал Фрейда поверить в совпадения. Если бы Зигмунд с ним согласился, это сходство показалось бы ему многозначительным и не случайным, а порожденным таинственными силами. Рано или поздно он вытряхнет из головы молодого ученого эти нелепые теории.

Но в любом случае у Орельи нос крючком, острый подбородок и губ почти нет, отчего рот похож на капкан. Достаточно надеть на голову колпак с фазаньим пером, и этот кардинал мог бы достойно изобразить театрального Мефистофеля. Для этого персонажа подошла бы и одежда Орельи — вся черная, кроме пурпурной каймы и, разумеется, золотого воротника. Распятие казалось почти вдавленным в грудь. Она была немного впалой — может быть, это симптом начинающегося туберкулеза.

— Приятно познакомиться с вами, ваше высокопреосвященство. — Фрейд повторил то обращение, которое произнес секретарь кардинала. — Прошу вас, садитесь.

Руку посетителю ученый пожал слабо, почти по-женски: вероятно, рука кардинала больше привыкла к поцелуям. Орелья нашел взглядом кресло и сел в него, скрестив ноги. Беря в руки блокнот, Фрейд заметил, что священник, вошедший в кабинет впереди кардинала, тоже сел на один из стульев у письменного стола.

— Я думаю, нам было бы уместно остаться вдвоем, — сказал Фрейд достаточно громко, чтобы священник мог его услышать.

— Я предпочитаю иметь свидетеля, — сухо ответил Орелья. — Я нахожусь здесь по желанию его святейшества, которому должен повиноваться, но совершенно не намерен подчиняться его требованиям.

Фрейд надел колпачок на ручку, положил блокнот на колени и скрестил пальцы на подбородке.

— Вы иезуит, падре?

— Нет, — холодно ответил Орелья. — Я только священник, уже больше пятидесяти лет.

— Извините меня, но ваше решение подчиняться папе, в то же время отказываясь от этих неформальных встреч, показалось мне коварным и изворотливым, типичным для ордена иезуитов. Разумеется, я не хотел вас обидеть.

— Понимаю вас. Впрочем, вы, евреи, — мастера ловить человека на ошибке. Так поступили с Христом, сыном Божьим.

— Я бы так не поступил, — сказал Фрейд, успокаивая посетителя.

— Это сделал ваш народ, который его убил.

— Простите, но и Борджа был избран папой! — невольно вырвалось у Фрейда.

Сеанс с де Молиной-и-Ортегой закончился стычкой, и это было настоящее объявление войны. А на применение оружия отвечают или белым флагом, или более сильным залпом. Мефистофель посмотрел на него хмуро и, кажется, с некоторым уважением. Затем Орелья молча поднял руку, повернул ладонью вверх, и сопровождавший его священник выскользнул из комнаты, как черный призрак.

— Теперь вы довольны? Я сделал первый шаг. Я подставил щеку, как учит Христос, но у меня только две щеки, доктор Фрейд.

— Это значит, что вы человек, несмотря ни на что. А я со своей стороны не стану просить вас лечь на диван, как обычно делают.

— Я этим польщен.

Из загадочного кармана, который скрывался между складками рясы (Фрейд никогда бы не заподозрил его существования) Орелья вынул портсигар и зажег одну из