Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

даже не пыталась сопротивляться. Он держал ее так несколько минут, и она чувствовала через ткань, что кардинал возбуждается. Так же быстро, как подошел, он отошел от нее, потом вынул из ящика письменного стола пакет и подал его Крочифисе. Под бечевку, которой был завязан пакет, была положена банкнота в десять лир.

— Ты получишь намного больше, если я буду знать, что ты хорошо себя ведешь. А теперь уходи: эти дни ужасны для Церкви и для меня. Но помни: будешь со мной, поднимешься высоко. Пойдешь против меня, всю жизнь станешь убирать навоз в хлеву.

Придя домой, Крочифиса упала на кровать и заплакала. На вопрос матери, что с ней случилось, девушка крикнула, чтобы мать оставила ее в покое.

Немного позже на четвертом этаже, в прихожей перед спальней папы, Государственный секретарь Мариано Рамполла дель Тиндаро подошел к Луиджи Орелье ди Санто-Стефано.

— Ваше высокопреосвященство, — шепнул он Орелье почти в самое ухо, прикрываясь ладонью, — я должен обращаться к вам как к декану нашей коллегии или как к кардиналу-камерлингу?

— Это зависит от того, что хочет спросить Государственный секретарь.

— Я хотел бы узнать мнение обоих по поводу ближайшего конклава.

Левая ладонь Орельи легла на лоб, словно показывая, что ответ причиняет ему физическую боль, потом опустилась на рот, словно кардинал не хотел отвечать. Наконец камерлинг вздохнул и заговорил:

— Мы все должны довериться Святому Духу, но если тебе нужно мнение того, кому теперь трудно идти в ногу с этим быстрым миром, то, я полагаю, декан советует тебе вспомнить, что папа — король, которому целуют ноги, но связывают руки. А камерлинг заявляет тебе, что сделает все, чтобы после того, как папский перстень будет снят с пальца нашего дорогого Льва, траур соблюдался с величайшей строгостью.

Рамполла помрачнел: похоже, что Орелья уже чувствует себя первым лицом, которым станет на время, пока престол будет свободен. Он вежливо взял камерлинга за плечо и вместе с ним подошел к одному из больших окон, выходивших в сады.

— Что ты имеешь в виду, Луиджи?

— Мне кажется, сейчас не время говорить на эти темы. Лев еще не умер.

— Это верно, — задумчиво ответил Рамполла, — но эта его внезапная слабость выглядит странно.

— А что сейчас имеешь в виду ты? — Орелья высвободил руку из пальцев Рамполлы, который продолжал держать его за локоть. — Почему странно?

— Потому, что она наступила в подходящий момент, словно Провидение прочитало чьи-то мысли.

— Не знаю, о чем ты говоришь, и даже не желаю этого знать. Лучше помолись, чтобы наш святой отец скоро выздоровел. И потом, я не смею думать, что кто-то… — Орелья закрыл глаза, нахмурил лоб и перекрестился.

— Я уже давно перестал думать. Я имею дело с фактами: вчера ты вцепился ему в горло.

— Прости меня, Боже, если это выглядело так. Мой грех, мой грех, мой величайший грех.

Когда Орелья крестился, на его бледном лице выступили багровые пятна. Суть этой игры слов была в том, что Рамполла спрашивал его: на чьей ты стороне и по-прежнему ли намерен поддерживать меня на конклаве, который теперь уже близок? Тон, которым Орелья говорил с папой вчера вечером, поставил камерлинга в трудное положение, и Рамполла это знал. Всего одно слово о его поведении, брошенное как добыча его врагам или сказанное при самых слабых из кардиналов — и он потеряет весь свой авторитет в коллегии. То, что он декан, станет отягчающим обстоятельством, и все его грехи всплывут, как мертвые рыбы в пруду. Защищаться будет бесполезно: де Молина может в этом случае стать свидетелем против него. Ему придется уйти в отставку за то, что он в каком-то смысле ускорил конец папы. Если они не заподозрят его в чем-то другом.

— Если ты хочешь стать папой, ты им будешь, Мариано, но помни: часто тот, кто входит в конклав папой, уходит из него кардиналом.

— Народные поговорки не подходят тебе, Луиджи. — Рамполла жестом поприветствовал Орелью. — Ты родился в знатной семье, как и я, и поэтому, когда нужно давать в чем-то отчет, зажигается искра, тлеющая у тебя в крови. Та искра, которая определяет выбор, на основании которого такие люди, как мы, всегда будут на одной стороне, а нищие духом на другой.

И Рамполла отошел от камерлинга размеренным шагом, опустив голову и загородив лицо ладонью, якобы скрывая вполне оправданные горе и раскаяние из-за болезни папы, на самом же деле, чтобы спрятать улыбку. Увидев, что собеседник уходит, Орелья вздохнул: в сущности, уважаемый госсекретарь был прав. Но о таких вещах не говорят, даже если их делают. Вот в чем истинное различие между ними, а корни этого различия — в их происхождении. Они оба знатные, но Рамполла сицилиец — властный и высокомерный сангвиник. А сам он уроженец Пьемонта — осторожный, склонный размышлять, осмотрительный. И не случайно на троне Италии сидит король из Савойского семейства, а не Бурбон.

Глава 22

Колокол церкви Святого Роха (по-итальянски Рокко) объявлял о начале вечерней службы. Зигмунд Фрейд слушал этот звон на мосту Кавур, опираясь спиной о перила. Медленные глухие удары колокола вызывали у Зигмунда мысли о католической религии. Не случайно ее символ — человек, распятый на кресте. И в помпезном фасаде этой церкви (неоклассицизм, мраморные украшения) было презрение и чувство превосходства, как у человека, который верит, что обладает истиной, а все другие не достойны быть посвященными в нее. После знакомства с папой Львом, веселым, подвижным и полным желания жить (которое до сих пор не отняла старость и погасит только смерть), эта церковь казалась Фрейду неуместной. Она была формой без содержания, богатой, но лишенной благородства.

Как назло, ветер бросил ему обратно в лицо клуб дыма, и у доктора возникло ребяческое желание посмотреть, как этот дым горит. Этому папе быть бы протестантом! Фрейд представил себе, как бы Лев руководил пением гимнов и радостных псалмов во славу Бога, который суров, но хотя бы наслаждается своей властью. Не как Его сын, который выглядит так, словно опечален своим могуществом, и которому поклоняются верующие с унылыми лицами. Если слава Бога не делает людей счастливыми, зачем она? Не зря лютеранские священники носят на груди крест, но без распятого человека на нем. Это хорошо.

Доктор уточнил время — было шесть часов две минуты. Он перевел взгляд на запад, в сторону устья, где Тибр поворачивал направо и платаны своей торжествующей зеленью загораживали вид на несколько строящихся дворцов. Природа не скрывает свою силу, в