Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

отличие от людей, которые иногда лишены силы, а иногда делают вид, что имеют ее, и этим порождают как раз те конфликты, для решения которых зовут его. Католицизм в этом отношении — замечательная религия: с одной стороны, она внушает нелепый страх перед адом, с другой — обещает спасти в обмен на повиновение. Если сравнить религию с психоанализом, это — как если бы он сам развивал у людей неврозы, а потом приходил к этим людям как целитель. Полный цикл, и при этом очень прибыльный.

Колокольный звон наконец закончился. Фрейд вынул свои часы — было шесть часов шесть минут. Гвардеец должен вот-вот прийти. А должно быть, уже пришел, чтобы соответствовать легенде о пунктуальности швейцарцев. Ученый снял с себя белую панаму и стал обмахиваться ею, как веером: без ветра воздух был влажным, и пот просачивался сквозь рубашку. Может быть, после этой встречи будет нужно вернуться домой и переодеться перед ужином у Марии. Но идти обратно пешком в такую жару? Даже от мысли об этом ему стало не по себе. Он принюхался к себе (так, чтобы прохожие этого не увидели) и с удовольствием обнаружил, что от него пахнет только сигарным дымом. Это был похожий на запах моря аромат голландской сигары «Лилипутано», которым пропитался его костюм. Прекрасные сигары, но, пожалуй, слишком маленькие: очень быстро кончаются.

В шесть одиннадцать он повернулся спиной к устью Тибра и положил локти на парапет. Услышал стук своих пальцев по перилам; эти автоматические движения означали, что он начинает нервничать. Еще через четыре минуты ему пришло на ум, что гвардеец мог и передумать. Кто-то дотронулся до его пиджака. Фрейд, улыбаясь, повернулся в эту сторону, но улыбка сразу исчезла с лица: перед ним был не гвардеец, а нищий. Доктор вынул из жилетного кармана монету, увидел, что это целых двадцать пять чентезимо, но было уже поздно. Увидев, что монета серебряная, нищий поклонился почти до земли и попытался поцеловать ему руку.

Еще через пять минут волнение Фрейда почти достигло наивысшей степени и вызывало обильный пот, выделение которого нисколько не замедляли взмахи белой панамы в руке доктора. Они давали так мало прохлады, что он больше согревался от движения руки, чем охлаждал себя движением воздуха. Поэтому Фрейд снова надел панаму на голову (вытерев перед этим пот со лба) и едва не выругался, когда капля пота упала на толстую сигару «Дон Педро», сменившую «Лилипутано».

В шесть двадцать пять он поднес часы к уху, проверяя, не остановились ли они, и решил, что гвардеец — хвастун и ненадежный человек. В этот момент перед церковью Святого Рокко остановились две тележки с мороженым, и Фрейд направился к ним, решив, что порция фруктового шербета его освежит. «Если этот неотесанный швейцарец еще не придет, когда я доем шербет, погуляю, обдумывая скорые встречи с кардиналами, пока не наступит время ужина».

Подходя к тележкам, он увидел, что два мороженщика, стоявшие каждый с одной стороны церковных ворот, переругивались между собой, и каждый понемногу пододвигал свою тележку ближе к входу. Кончилось все тем, что, когда месса закончилась, прихожане, выйдя из церкви маленькой чинной толпой, были вынуждены лавировать между двумя тележками, как лыжники в слаломе, и доктор отошел в сторону, дожидаясь, пока эта ситуация уладится. Несколько юношей в длинных штанах собрались перед торговцами, которые теперь проталкивались в центр вдвоем, сдвинув вместе свои тележки, но продолжали всячески ругать один другого, забавляя этим публику. По крайней мере, развлечение было бесплатным, а вот мороженое стоило целых пять чентезимо.

Тут за его спиной раздался голос, от которого Фрейд вздрогнул. У доктора пробежал по спине холодок. «Может быть, лучше бы это был холодок мороженого», — подумал он.

— Извините за опоздание: меня не отпускали, пока не допросили.

Фрейд узнал знакомый французский акцент.

Восемнадцать часов тридцать семь минут. В любом другом случае ученый не упустил бы возможности указать гвардейцу, что такая задержка достойна порицания. А если бы так сильно опоздал его пациент, доктор заставил бы его заплатить дополнительно за целый час.

— Войдемте туда. — Гвардеец указал на церковные двери. — Там прохладнее, и мы будем укрыты от нескромных взглядов.

В какой-то степени швейцарец был прав: между нефами — центральным и двумя боковыми — кружил, как добрый призрак, поток холодного воздуха. Может быть, это был дух самого святого Рокко? Места, куда сели доктор и швейцарец, находились под одним из изображений этого святого. Рокко одной рукой стыдливо приподнимал край своей одежды, показывая что-то вроде гнойника на бедре, а в другой держал нож, похожий на медицинский скальпель, словно готовился вскрыть им гнойник.

— Он защитник от чумы, — сказал швейцарец, показывая на фреску. — Любой, кто призовет его, вылечится от нее.

— Тогда он заслужил Нобелевскую премию, — заметил Фрейд.

— Простите, что вы сказали?

— Ничего, просто подумал вслух. Но теперь прошу вас сказать мне, по какой причине вы пожелали встретиться со мной.

— Разумеется, доктор. Сначала представлюсь вам: капрал швейцарской гвардии папы римского Пьер Жирар.

Священник, который только что вышел из исповедальни, бросил на них взгляд и перекрестился. А Фрейд в этот момент жалел, что находится в церкви: он знал, что здесь нельзя курить, хотя рядом висела только одна табличка с запретом: «Не плевать на пол».

— Мы знаем, кто вы, — продолжал говорить гвардеец. — О вашем присутствии в Ватикане ходит много слухов.

— Это интересно, — сказал Фрейд, сохраняя на лице равнодушное выражение.

— Мы истинные католики, верим в учение Церкви и поклялись защищать ее от всех врагов даже ценой своих жизней!

— Кто это «мы»?

Агрессивный тон и резкие слова швейцарца были, видимо, направлены не против самого доктора. Но Фрейд из осторожности немного отодвинулся от Жирара.

— Сначала мы думали, что вы иностранный банкир или австрийский дипломат, но потом провели расследование и узнали, с какой целью вы приехали. Мы вам очень благодарны.

Если бы Фрейд, как его собеседник, был по происхождению французом, то в ответ пожал бы плечами или выпустил струю воздуха из сжатых губ. Но он был австрийцем, врачом и евреем и потому предпочел загадочно промолчать. Этот Пьер Жирар (если предположить, что имя настоящее), в сущности, уклонился от ответа на его вопрос и потому не заслуживает удовольствия получить ответ — любой ответ. Во время анализа он узнал на собственном опыте, что лучший способ получить от пациента ответ — молчать так, чтобы вопрос словно висел в воздухе и мог исчезнуть, только если будет обсужден. Это немного похоже на вскрытие нарыва, такого, как бубон на