Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

– Контраст с фоном мог бы быть поярче… – Он оперся ладонями о бедра, прищурился. – Телятина из банки дает отличную текстуру, но…

– Идеально! – уверял жующий позади Морлок.

– Цвет немного тусклый, – пробормотал Хайнлайн. – Возможно, из-за сочетания со сморчками и мадерой…

Из прихожей донесся лай. Никлас Роттман взял за привычку выпускать по утрам свою собаку на самовыгул, а сам отправляться обратно в постель, пока пес справлял нужду под почтовыми ящиками.

– Украшение из рукколы должно бы завершить композицию, – размышлял Хайнлайн. – А малина…

Позади него звякнула вилка в тарелке.

– …могла бы быть выложена по кругу. Нет, – поправился он, – обрамляя блюдо по углам. Это бы…

Раздался грохот, а за ним – глухой, нервный стук. Хайнлайн резко обернулся. Тарелка разбилась вдребезги, а Адам Морлок исчез за рабочим столом. Не целиком, как он тут же понял. Стук исходил от каблуков его замшевых ботинок, которые судорожно барабанили по кафелю.

Человек с родимым пятном медленно умирал в мучительной агонии. Он бился в судорогах на полу. Хайнлайн бросился ему на помощь – но все было тщетно. Морлок, чье красноречие он так ценил, обрушился на него с руганью столь грубой, что ее едва ли можно было назвать иначе, кроме как только вульгарной. Он задыхался, корчился, но все равно изрыгал оскорбления: «грязный мудак», «тупая свинья» – все это было совершенно непростительно. И все же Хайнлайн отчаянно пытался развязать ему галстук, а тот, напротив, осыпал его слюной и наконец вцепился ему в горло.

Даже умирая, задыхаясь и беспорядочно лягаясь, Морлок физически превосходил его. Его мясистые пальцы впились в горло Хайнлайна, глаза пылали ненавистью.

– Сволочь… – прорычал он, выплевывая пену. – Ты меня своим гребаным паштетом…

На его губах лопались пузыри. Последнее судорожное подергивание – и Адам Морлок испустил дух между мойкой и рабочим столом.

Второе блюдо и комплимент от шефа

Глава 14

Норберт Хайнлайн отчаянно пытался собрать разбегающиеся мысли в связное целое.

Ситуация была ясна: Адам Морлок, несомненно, мертв. Это неоспоримо.

Человек с родимым пятном лежал навзничь, ноги его были широко раскинуты, левый ботинок сполз. Коричневый носок в ромбик был изношен, из дырки торчал большой палец. Несколько пуговиц на пиджаке не выдержали предсмертных конвульсий и отлетели; громадный живот вздымался над ремнем, словно кожаный медицинский мяч. Рубашка вылезла из измятых брюк, а в паху темнело пятно. К облегчению Хайнлайна, лицо было скрыто под длинными прядями волос; лишь один остекленевший глаз, глядевший откуда-то из-под родимого пятна, безучастно уставился в пустоту.

Первым порывом Хайнлайна было просто сбежать. Но даже в бегстве он не смог бы укрыться от правды и обличений совести: горло саднило, а на предплечьях отчетливо выступили полумесяцы кровоподтеков – следы от ногтей Морлока.

Итак, Адам Морлок мертв.

Почему, что произошло?

Последняя фраза – «Ты меня своим гребаным паштетом…» – не была окончена. Но в этом и не было нужды. Вопрос заключался в другом: был ли справедлив этот упрек?

Хайнлайн огляделся. Его взгляд скользнул по мискам с маринадами, по бутылочкам с маслами и уксусами на полках, по банкам с пряностями и консервированными фруктами в навесных шкафах. Он судорожно вдохнул, оперся на край рабочего стола и на мгновение закрыл глаза.

В прихожей залаяла собака.

Хайнлайн открыл мусорное ведро, порылся в нем немного и извлек сначала винтовую крышку, а затем – соответствующую банку со следами мяса и жира внутри. Телятина в рассоле – продукт, не продававшийся в оптовых магазинах; Хайнлайн закупал ее напрямую у одной бретонской мануфактуры.

Он покрутил банку в руках. На вычурной этикетке было выведено: La belle Ménagère[8]. Он вытянул шею, сделал вид, будто принюхивается, – и застыл со сжатыми губами.

Бессмысленно.

Он взял крышку. На ощупь она была вздута. Хайнлайн побледнел.

Не это ли оказалось причиной?

Снова лай.

Хайнлайну нужна была безусловная ясность.

Он взял ломтик паштета с разделочной доски, положил его на тарелку, прошел сквозь маятниковую дверь в магазин и отпер внутреннюю дверь, ведущую в прихожую. Собака с радостным повизгиванием и вилянием хвоста бросилась к нему.

– Хороший песик, – подозвал ее Хайнлайн. – Посмотри-ка, что дядя Норберт для тебя припас…

Малое существо претерпело не менее мучительную смерть, чем Адам Морлок. Когда его агония подошла к концу, Хайнлайн стоял на кухне и продолжал свой анализ.

Дело было, со всей очевидностью, в телятине. При герметичном хранении в ней образовались токсичные бактерии – явление редчайшее, но смертельно опасное при употреблении. Телятина же являлась основой паштета, следовательно, концентрация яда была достаточно высокой. Почти полное отсутствие запаха не могло оправдать Хайнлайна – он должен был заметить вздутие крышки, но упустил это из виду.

Без сомнений, он стал причиной гибели человека.

Хайнлайн был готов нести за это ответственность. Он заслуживал наказания.

Но в тюрьме он не смог бы заботиться о своем отце. И что тогда станется с Марвином? А с маленькой Лупитой?

Хайнлайн взглянул на часы. До прихода Марвина оставалось лишь пятнадцать минут. Времени почти не было. Ситуация была проанализирована. Пришла пора действовать.

Дрожащими пальцами он собрал разлетевшиеся осколки и остатки паштета и уложил их вместе с остальными батонами в мусорный мешок. Когда шел к раковине, споткнулся о ногу Морлока и чуть было не рухнул навзничь.

Кухня закружилась у него перед глазами. Он плеснул себе в лицо холодной водой – и разум немного прояснился. Мусорный мешок – дело простое. Но что делать с телом Морлока? И с собакой, что в предсмертной агонии вбежала из магазина на кухню и сдохла в углу, рядом со шкафчиком Марвина?

Взгляд Хайнлайна метнулся к задней части кухни – к старому грузовому лифту.

Как однажды сказал Адам Морлок, еще пребывая среди живых: «Проблемы существуют для того, чтобы их решать…»

Глава 15

– Я не стану оправдываться, – сказал Хайнлайн, усевшись рядом с Марвином на скамью перед лавкой. – Нет тому прощения, что мы обманули ожидания нашей уважаемой клиентуры, и я беру всю ответственность на себя. Да, я вынул паштет из печи всего на минуту позже, чем следовало, но этого оказалось достаточно, чтобы корочка потеряла всякое достоинство.

Он закурил сигару, держа ее дрожащими пальцами, глубоко затянулся и выпустил дым узкой струйкой в теплый утренний воздух сквозь сложенные в трубочку губы. Он скорее желал бы вдохнуть выхлоп от такси, стоявшего через дорогу, –