Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

– Все, что мы предлагаем, всегда было наивысшего качества, Марвин. И так должно оставаться. Качество – наша первейшая заповедь. Мы обязаны предоставить его нашим покупателям. Ведь именно этого, – голос его чуть повысился, – они от нас и ждут. Лучше не предложить вовсе ничего, чем подать продукт низкой пробы.

Марвин молча прихлебывал яблочный сок. По ту сторону улицы, у закусочной, худощавый человек в белом кителе подметал между стойками окурки сигарет и замасленные бумажки из-под сосисок.

– Я проявил невнимательность, – продолжал Хайнлайн. – Но не отрекаюсь от своей вины. Это важно, Марвин: никогда, слышишь, никогда не уклоняйся от ответственности…

Из подъезда донесся голос Никласа Роттмана, окликавшего свою собаку; послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и он, щурясь, вышел на солнце.

– Кто-нибудь видел Бертрама?

Хайнлайн, выражая сожаление, отрицательно покачал головой; Марвин, поправив очки, тоже молча мотнул головой.

– Но я точно слышал, как он лаял утром, – добавил Хайнлайн.

Роттман окинул двор озадаченным взглядом, почесал затылок и поплелся обратно в дом.

Часы над закусочной показывали без трех минут десять. Хайнлайн раскинул руки по спинке скамьи, откинул голову и стал разглядывать белые борозды на небе, вспахиваемом самолетом, пересекавшие синеву и постепенно растворявшиеся над гостиницей Кеферберга. Изнутри вновь донесся приглушенный голос: «Бе-ер-тра-ам?..»

– Какой чудесный день, – произнес Хайнлайн рассеянно. – Ты так не считаешь?

– Да.

– Ну, тогда… – он по-дружески обнял Марвина за плечи и слегка прижал к себе, – пора за дело, мой мальчик.

С усилием поднялся, потер поясницу и, слегка сутулясь, пошел по ступеням к входу в прилавок. Там еще раз обернулся, пояснил, что, видимо, немного перенапрягся, и великодушно позволил Марвину, который едва скрывал радость, на этот раз самому открыть ставни.

* * *

Когда они вечером закрыли лавку, Хайнлайн попросил Марвина заглянуть наверх – проведать отца. Сам же направился в подвал.

Его опасения, будто грузовой подъемник откажется повиноваться после стольких лет бездействия, поначалу, казалось, оправдывались. Стальные тяги заскрипели, словно пробуждаясь от затянувшегося сна десятилетий, и медленно, рывками, пришли в движение, чтобы затем внезапно на полпути замереть. В шахте что-то гулко грохнуло, и в тот страшный протяжный миг Хайнлайн был убежден, что кабину заклинило в направляющих рельсах. Но спустя несколько ударов и замираний механизм вновь ожил, и подъемник с чугунным скрежетом все же добрался до нижнего уровня.

Боль в спине, мучившая его весь день, заметным образом утихла, уступив место тупому, но терпимому покалыванию. С этим он мог смириться. В конце концов, Адам Морлок даже по ту сторону смерти оставался человеком весьма внушительного веса. Утром, спеша, Хайнлайн едва справился с задачей – перетащить тело наверх, на кухню, и погрузить его в подъемник. Приложив лишь предельное усилие, ему удалось втиснуть туда же и собаку, и мусорный мешок, и он был искренне благодарен судьбе за то, что при этом не защемил нерв и не обзавелся межпозвоночной грыжей.

Внизу, в подвале, таких сложностей уже не возникало. Кабина останавливалась в углу, у дальней стены. В противоположном углу стояла старая холодильная камера. Между ними было всего лишь несколько шагов. Толстостенная, обшитая изнутри утеплителем, камера была установлена еще при жизни деда Хайнлайна. В свое время в ней хранились целые свиные туши и десятки говяжьих половин – места в ней было в избытке.

Однако теперь Норберту Хайнлайну предстояло столкнуться с новыми препятствиями. Тяжелые железные засовы поддавались с большим трудом. Двустворчатая дверь с внутренней изоляцией заклинила, и, чтобы открыть ее, пришлось налечь плечом. Когда же наконец она поддалась и с хриплым лязгом открылась, из петель сыпанула ржавчина.

После того как Хайнлайн втащил в камеру тело Морлока, собаку и мешок с отходами, лицо его было залито потом. Уже собираясь захлопнуть дверь, он вдруг вспомнил об одной мелочи: вернулся, вынул из подъемника туфлю Морлока и его сумочку, отнес их внутрь, укорил себя за невнимательность и, втянув воздух сквозь сжатые зубы, снова с трудом затворил тяжелую дверь, задвинув засовы.

Он тяжело дышал, едва переводя дух, однако отдыхать было некогда. Подъемник, несмотря на десятилетия простоя, все еще работал – но как насчет холодильной установки? Взгляд его скользнул по толстой силовой линии, терявшейся за паутиной и тянувшейся к допотопному распределительному щиту. От него был проложен кабель к боковой стене холодильной камеры. Защитная крышка отвалилась, и взору открылся хаос: хрупкие, ломкие провода, окислившиеся зажимы и запыленные фарфоровые предохранители торчали вперемешку, словно внутренности старого организма, давно утратившего былую цельность.

Хайнлайн, беззвучно взмолившись, взялся за увесистый поворотный тумблер, соединенный с распределением. Раздался резкий щелчок, вспыхнули искры, и он отпрянул в испуге. Под тумблером затеплилась контрольная лампа. Из распределительного ящика потянулось тонкое облачко дыма, но при этом агрегаты с тяжелым гулом ожили.

Облегченно смахнув пот со лба, Хайнлайн уже собирался покинуть подвал, но тут заметил на полке две алюминиевые коробки. Обе были примерно вдвое больше обувной, снабженные складными ручками по бокам и надежными щеколдами.

Щелкнуло реле – холодильник перешел на повышенную мощность. Стены задрожали, металлическая дверь, ведущая от камеры и подъемника к более глубоким слоям подвала, задребезжала в петлях.

Адам Морлок был мертв. Он лежал там, за исцарапанной двустворчатой дверью. Краска облупилась, края были изъедены ржавчиной, из щелей выглядывали волокна старой теплоизоляции. Под поворотным тумблером на плитке пола расползалась лужа – вода сочилась из потрескавшейся свинцовой трубы под потолком.

Разумеется, Хайнлайн еще долго будет мучиться угрызениями совести. Ему будет не хватать бесед с Адамом Морлоком. Он никогда не интересовался тем, что именно Морлок хранил здесь, в подвале, и, поскольку неделями не заглядывал туда, увидел эти ящики впервые. В нем заколыхалось вполне объяснимое любопытство, но Хайнлайн помнил и об ответственности. Он знал: в гибели Морлока виноват он сам. Это было необратимо. И все же, как человек порядочный, как честный торговец, он чувствовал, что обязан хотя бы сохранить частную тайну покойного.

Хайнлайн погасил свет и начал подниматься по истертым ступеням. За его спиной сгущалась кромешная тьма. Лишь красная контрольная лампа под тумблером дрожала в этой мгле, как воспаленный глаз, исподтишка следящий за ним.

Глава 16

– И ты действительно не хочешь есть, папа?

– Сколько раз еще я должен повторять? – огрызнулся старик.

Они сидели за столом, освещенным мягким колеблющимся светом свечи. На сей раз вместо паштета Норберт Хайнлайн подал на сервировочном подносе фаршированные яйца, черную икру и разнообразные бутерброды – что, однако, не вызвало у его отца ни малейшего интереса. Но у того ныне