Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

с противоположной стороны, открывался новый, непривычный ракурс. Импозантное здание в стиле модерн, что стояло на углу напротив его лавки, тянулось ввысь, угрожающе и властно, в безоблачное небо. Парк, ограничивающий площадь слева, казался отсюда уже, деревья ниже. Старая кирпичная трансформаторная подстанция с полукруглым стеклянным фасадом WURST & MORE выдвигалась, как чудовищный язык. Хайнлайн разглядел птичий помет на неоновых буквах и выцветшие зонтики, заметил трещины в ткани, мусор между стойками, пятна на мостовой – следы жира, кетчупа и разлитого пива, разбросанные бумажные стаканчики в затертых клумбах.

Кеферберг, уловив его взгляд, покачал головой:

– Как вообще можно там обедать?

– Мы живем в свободной стране. – Хайнлайн пожал плечами.

– Мы – уходящее поколение, – пробормотал Кеферберг. – Динозавры.

– Мы предлагаем качество, Иоганн. – Хайнлайн выпрямился. – Если это делает нас динозаврами – пусть будет так. Я согласен. Даже рад.

Трамвай просвистел через перекресток в юго-восточном углу площади. У светофора перед зданием в стиле модерн скапливались машины; солнце поблескивало в изогнутых окнах, на позолоченных лепных украшениях, эркерах, карнизах.

– А эти уже вымерли, – указал Кеферберг на первый этаж. – Меховой магазин старика Ваймана, рядом – парфюмерия Таушеля. Самые престижные адреса в городе. И что теперь с ними стало? Парикмахерская да фитнес-клуб. Все остальное пустует. А ведь на реставрацию миллионы угрохали…

На зеркальном остеклении второго этажа выцветший от солнца шрифт извещал, что эксклюзивные офисные и торговые помещения сдаются в аренду. И все же Хайнлайн считал добрым знаком, что этот великолепный фасад был спасен от разрухи. На этом фоне его собственный дом казался крошечным, случайно попавшим на перекресток, словно чужак в этом месте.

Из лавки вышла тонкая фигура в белой шапочке – Марвин в развевающемся халате нес пустую винную коробку к мусорным бакам.

Кеферберг указал на дом слева от лавки:

– Жаль все-таки антикварную лавку…

– Теперь там копировальный салон. И что же тут ужасного?

Марвин стоял на открытом пространстве между двумя зданиями, перед мусорными контейнерами, и разрывал картон – дело, которое в иных руках завершилось бы в два счета. Но только не у Марвина. Его движения казались вялыми и медлительными. Однако в каждом жесте ощущалась продуманность: он тщательно прикидывал размер, прежде чем со всей точностью сложить картон по краю.

– Когда, напомни, закрылось туристическое бюро госпожи Венке? Больше двух лет назад, не так ли?

Палец Кеферберга двигался вдоль фасада, от одной пустующей витрины к другой. Страховая контора, бутик модных детских товаров по запредельным ценам, мастерская по ремонту велосипедов – все это возникло совсем недавно.

– Мне пора, – сказал Хайнлайн. – Паштет еще в духовке. Не хотелось бы снова испортить корочку.

Марвин закончил свое задание с коробкой, аккуратно закрыл контейнер, бросил взгляд на старенький «Рено» на стоянке и, возвращаясь в лавку, остановился у молодого каштана – чтобы проинспектировать ветви и листву.

– Не беспокойся из-за счетов. – Хайнлайн хлопнул Кеферберга по плечу. – У тебя неограниченный кредит.

– К слову, – тот прокашлялся, – та пармская ветчина, что ты мне прислал… Я ведь ее не…

– Знаю. Ты не заказывал. И я не возьму за нее ни цента. У меня она испортилась бы.

– У меня тоже, Норберт, – серьезно сказал Кеферберг. – У меня один-единственный постоялец. И даже он – господин Морлок – кажется, сегодня пропустил завтрак.

Хайнлайн отвернулся, чтобы скрыть свое побледневшее лицо:

– Может… он совсем простыл… может, он еще спит…

– Сомневаюсь, – сказал Кеферберг и ткнул пальцем за спину. – Старое здание, слышно все. А его номер как раз над моей квартирой. Вчера вечером его не было слышно.

– Наверное, ночевал где-то в другом месте, – отмахнулся Хайнлайн нарочито небрежно. – Он часто бывает в разъездах.

– Тоже верно… – Кеферберг пожал плечами. – Но далеко он уйти не мог.

– Что… что ты хочешь этим сказать?

– Его машина на месте, – сказал Кеферберг, указывая на парковку перед лавкой. Под слепящим солнцем поблескивал хромированный спойлер роскошного автомобиля Морлока, стоящего рядом с обшарпанным «Фиатом Панда». – Значит, он где-то поблизости.

– Вполне возможно.

Хайнлайн, вымучив улыбку и прощально махнув рукой, направился обратно к Марвину. И на душе у него было так убого и тоскливо, как никогда.

* * *

– Ну как? – спросил Хайнлайн. – Каково оно? Проглоти сперва, – предостерег он, заметив, что Марвин собирается ответить, не дождавшись, пока справится с жеванием. – С полным ртом не говорят.

Марвин послушно подчинился.

– Ну?

– Вкусно, – ответил тот.

Хайнлайн удовлетворенно кивнул. Несмотря на то что повторение трагического происшествия казалось почти невероятным, он все же первым отломил кусочек еще теплого пирога и попробовал, дабы удостовериться, что ни малейшего вреда здоровью новое блюдо причинить не может. Теперь, в лице Марвина, вторая контрольная инстанция подтвердила правильность примененных ингредиентов.

– Начинка, – пояснил Хайнлайн, – представляет собой смесь рубленого куриного и свиного мяса, цветков бузины, фисташек и…

– Пять, – заметил Марвин.

– Верно, – подхватил Хайнлайн, – в середине – пятиконечная звезда.

С эстетической точки зрения результат, правда, оставлял желать лучшего. Звезда, которую Хайнлайн вылепил из фарша с черемшой, оказалась смещенной ближе к краю, нежели к центру; да и колористическая игра на разрезе не оправдала надежд. Не чета она была вчерашнему подсолнуху – пусть и смертельно опасному, но все же, как успел перед смертью заметить Адам Морлок, подлинному произведению кулинарного искусства.

– Мы слегка запаздываем, – проговорил Хайнлайн, взглянув на часы. – Через полчаса надо открываться. Я быстро наведу порядок здесь, на кухне, а ты будь добр…

В этот момент из торгового зала раздался скрип двери, ведущей в домовой коридор; раздались гулкие шаги в сапогах, и вот уже в следующий миг створку маятниковой двери распахнул Никлас Роттман.

– Бертрам все еще не вернулся!

Хайнлайн, выразив сожаление, тактично попросил Роттмана покинуть кухню и проследовал за ним через маятниковую дверь вниз – три ступени, – в торговый зал, дабы продолжить разговор за пределами санитарной зоны.

– Я искал его повсюду, – проворчал Роттман. Очевидно, он только что вернулся с ночной смены: поясной ремень сидел наискосок поверх форменной куртки, верхняя пуговица рубашки была расстегнута, а сапоги покрыты пылью. – Он ведь не мог испариться! Просто взять и исчезнуть…

Через улицу, у тротуара перед закусочной, стоял инкассаторский фургон. Он, по-видимому, был пуст, ибо задние двери его были открыты настежь. Коллега Роттмана, прислонившись спиной к бамперу, держал в руках дымящуюся чашку кофе. За его спиной в открытом кузове на металлических полках высились ящики, которые Хайнлайн, как ему показалось, уже где-то видел.

– Может быть, – предположил он, – стоило бы поспрашивать соседей…

– Чушь! – перебил Роттман.

По его словам, Бертрам беспрекословно слушался и его, и его мать и мысль о бегстве казалась ему совершенно