Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

– Или, может, сноху?

Все молчали. И только Рыльский, грозно сверкнув в сторону Анечки розовыми белками, потребовал немедленного и чистосердечного признания.

И тут случилось еще одно событие, по сравнению с которым неожиданное признание бабушки в убийстве, которого она, как только что выяснилось, не могла совершить, показалось нелепой шуткой. Не поднимаясь с места, Анечка выкрикнула, что бабушка ни в чем не виновата, а Константина убила она. После чего потребовала, чтобы ее оставили в покое, и, уткнув голову в колени, громко зарыдала.

– Ты? – ахнули мы разом.

Анечка подняла голову и закричала, что больше не может, что у нее нет сил, что она хочет одного: чтобы ее немедленно посадили в тюрьму и ни о чем больше не спрашивали.

– Если для этого надо признаться в суде, я готова! – кричала она. – Но только не мучьте меня! Пожалуйста! Не мучьте!

Это была первая женская истерика, свидетелем которой я был. Анечка плакала, вырывалась из бабушкиных рук, говорила, что не хочет жить, не хочет оставаться одной, не хочет никого видеть…

Коновалов вытер испарину со лба. Не решившись попросить телефон у Виктора – мужа Анечки, обратился ко мне за помощью.

– Мне надо позвонить в милицию.

– Зря! – недовольно пробурчал Романов.

Все удивленно оглянулись на него. И Анечка, даже не услышав произнесенного поверенным слова, но угадав по реакции окружающих, что оно было не простым – важным, чуть утихла.

Коновалов спросил, почему он так решил.

– Преступник, после того как убил Константина, – ответил Романов, – стер следы с бокалов, из которых пили коньяк, а также с рукоятки ножа, на котором, возможно, была кровь убитого. Поэтому любой адвокат в суде первым делом задаст вопрос: чем его подзащитная сделала это, если это сделала она?

– В каком смысле? – не понял Коновалов.

– Ну, покажите мне платочек, тряпочку, бумажку какую-нибудь, которым она стерла отпечатки!

– У нее не было платочка?

Виктор, а потом и все остальные хором подтвердили, что свой платочек она отдала мужу.

– Хорошо, – согласился Коновалов. – Тогда она могла стереть отпечатки…

Он, видимо, хотел сказать: чем-нибудь из одежды. Однако секундой позже, осмотрев ее аккуратно выглаженную, ослепительно-белую, без единого пятнышка майку, короткие, туго обтягивающие бедра джинсы и тапочки на босую ногу, высказал предположение о том, что отпечатки с ножа и бокалов были стерты чем-то, что находится в кабинете: каким-нибудь листком бумаги, газетой, занавеской.

– Давайте посмотрим! – предложил Романов.

И первым направился в кабинет. Следом за ним, толпясь и толкаясь, поспешили все остальные.

Кабинет дяди Толи представлял собой небольшую квадратную комнату. Почти всю левую стену, если смотреть со стороны коридора, занимало окно, наполовину закрытое жалюзи. Справа стояли: узкий кожаный диван, больше напоминающий медицинскую кушетку, и темный шкаф с коллекцией фарфоровых статуэток. Спереди – большой письменный стол, над которым висела фотография Виктора Худобина в обнимку с балериной Волочковой, и два легких кресла.

– Ну и чем тут можно вытереть? – Романов, подталкиваемый в спину напирающей сзади толпой, вышел на середину кабинета. – Я, по крайней мере, пока не вижу.

Обойдя Романова, Коновалов поднял жалюзи. Постоял немного и сел за стол. Открыл ящики, закрыл их, поморщился, откинулся на спинку кресла и задумался.

– Что за дурацкий кабинет – ни тебе книжек, ни папок, ни бумаг…

Виктор подтвердил: все документы, папки, бумаги после смерти хозяина были вывезены в город. А книги, как и положено, хранятся в библиотеке на третьем этаже.

– Чего молчите? – Коновалов прикрикнул на Анечку. – Чем вы стерли отпечатки пальцев? Отвечайте!

Не успела Анечка в ответ проныть первое слово из намеченного плача, как Коновалов, грохнув кулаком по столу, посоветовал даже думать забыть устраивать при нем истерики.

– Я еще раз повторяю вопрос: чем вы стерли отпечатки пальцев с ножа и бокалов? Вы меня поняли? Чем?!

Удивительно, но Анечка его поняла. Застыв на полуслове, она согласно кивнула. Собралась с силами и ответила, что не помнит.

– Не помните или не стирали?

Анечка проглотила комок в горле. Смахнула со щеки слезинку и, видимо, поняв, что отрицать очевидное глупо, призналась в том, что не стирала отпечатков.

– Замечательно! – Коновалов фальшиво рассмеялся.

Покачав головой, спросил: может, она еще скажет, что никого не убивала?

Я затаил дыхание. Если сейчас Анечка ответит, что убивала, то в этом случае, по-видимому, придется признать, что Коновалов ошибался, связав убийство Константина со смертью Виолетты и завещанием дяди Толи. Если же ответит: нет, – то тогда…

«То тогда, – подумал я, – Коновалов убьет ее саму!»

Анечка опустила глаза и, как мне показалось, с облегчением выдохнула:

– Простите меня. Я совсем запуталась… Я не хотела никому причинять неприятностей, правда. Я солгала вам…

Коновалов еще раз грохнул кулаком по столу. Не стесняясь женщин, грязно выругался, а потом добавил, что специально для таких, как она, в Уголовном кодексе существует статья двести девяносто четыре, в которой говорится о том, что воспрепятствование производству предварительного расследования карается арестом.

– Ты хотела в тюрьме посидеть? Так я тебе устрою! Полгода хватит? Рядом со своей тетей Катей, чтобы вам скучно не было!

Анечка всхлипнула. Сказала: не надо тетю Катю.

– Почему лгала? – не унимался Коновалов. – Кого покрывала?

– Никого.

– Тогда для чего наговаривала на себя? Или, может, все-таки это ты убила?

– Нет.

– А кто? Кто убил? Знаешь?

Анечка не сказала: нет. Из последних сил, сдерживаясь, чтобы снова не разреветься, она закусила губу и часто заморгала длинными ресницами.

– Ну! – приподнявшись над столом, крикнул Коновалов. – Говори быстро!

Повернувшись в сторону Рыльского, Анечка вопросительно посмотрела на него. Рыльский жалобно, как-то уж совсем некрасиво скривил губы и покачал головой из стороны в сторону.

– Что?! Что?! – глядя на них, заорал Коновалов.

– А то, – сказал Максим Валерьянович, – что надо внимательней слушать свидетелей!

– Каких еще свидетелей?!

– Екатерину Николаевну! А ведь она, хоть и иносказательно, указала на убийцу!

Коновалов, а вслед за ней и сама бабушка ахнули: когда?

А я сразу понял когда. Тогда, когда поведала о том, что поправляла мою постель. Я мысленно постучал себя кулаком по лбу и посетовал на то, что утром, занеся в нашу с ней комнату вещи, решил секундочку поваляться на кровати.

– Екатерина Николаевна сказала, что была в спальне и поправляла постель Игоря, – добивал меня Рыльский, – в то время, когда он, по его собственным словам, в это время лежал на ней!

А бабушка опять ничего не поняла. Вскочила на ноги и закричала, что это она убила Константина, она и никто другой.