Современный российский детектив - Анна Майская

— Потому что… потому, — прервал молчание Анатолий.

— Это плохой ответ, глупый. Меня он не устраивает.

— Хорошо. Все равно ведь не отстанешь?

— Даже не надейся. Чем скорее ты мне все расскажешь, тем быстрее я и уйду. Могу даже выпрыгнуть в форточку. Итак?

Анатолий тяжело вздохнул, поморщился. Воспоминания причиняли ему боль.

— Видишь ли… — начал он тихо. — Мы действительно собирались пробыть весь воскресный день на даче. Погода стояла чудесная, да и дел на участке накопилось — выше головы. Но в субботу вечером ко мне пришел сосед — у него был установлен единственный телефон в поселке, мы иногда пользовались его услугами, — и сказал, что для меня есть срочный звонок. Я поспешил за ним. Оказалось, что меня разыскивает Шепотников.

— Кто это?

— Журналист из «МК». Когда-то мы с ним работали вместе.

— Откуда он узнал номер дачного телефона?

— Для пронырливого корреспондента — дело не хитрое. А может быть, я и сам ему дал. В последние два месяца он почему-то возобновил со мной знакомство и постоянно крутился возле меня. Даже надоел. С какой стати? Мы никогда не были в особо приятельских отношениях. Да и взгляды у нас совершенно разные. Но мне показалось… что он изменился. Прозрел. Понял что представляют из себя демократы и их хозяева за рубежом. Стал ругать своего шефа, правительство, говорил, что собрал потрясающий материал о том, откуда растут ноги у чеченской войны, кто греет на этом руки. И хочет опубликовать его.

Клялся, что обладает неопровержимыми доказательствами о связях Лунькова и Чарамырдина с израильскими спецслужбами. Мне представлялись его доводы малоубедительными. Да он и не говорил всего, только делал какие-то намеки. И все интересовался моей работой — что я пишу, как продвигается моя рукопись? Потом этот странный, поздний звонок…

— Что он сказал?

— Хочет передать мне все свои материалы, в Москве, в десять часов утра. Сам публиковать не будет, боится. А для моей будущей книги пригодится и это. Если я не приеду — документы пропадут, поскольку он днем улетает из страны на несколько месяцев. Подвернулась, якобы, хорошая работа в зарубежном агентстве.

— И ты поверил?

— А как же иначе? Журналисты часто обмениваются информацией. Если им это выгодно.

— Вот именно. «Если выгодно». Какая-то особая выгода у твоего Шепотникова непременно была.

— Что произошло потом — ты знаешь…

Анатолий откинулся на спинку стула и закрыл глаза. По лицу проскользнула сумрачная тень, словно он укрылся среди древесной листвы. Из задумчивости его вывел голос Сергея:

— А Шепотников, хрен этот газетный, ты с ним больше не встречался? Где он теперь вообще?

— Не знаю. Не до этого было. Честное слово. К чему ворошить прошлое?

— Если ворошу — значит надо. Ладно, сам выясню, где он сейчас обитает.

— Да при чем здесь Шепотников? — Анатолий, не в силах больше сдерживаться, буквально прокричал эту фразу в лицо Днищева. А тот точно так же заорал в ответ:

— Да потому что это именно он выманил тебя с дачи, и ты оказался в нужное время и в нужном месте, где тебя уже ждали!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Отбросив из головы все воспоминания о прошлом, Анатолий с какой-то неукротимой, яростной злостью погрузился целиком в работу над книгой. Это было лучшим лекарством от всех личных драм, от тоски и одиночества. «Нельзя предаваться отчаянию, гневу, бессилию», — твердил он себе. «Нужно все равно радоваться, жизни, благодарить Бога и действовать». Купола церкви, которые виднелись из его окна, порою отвечали его мыслям, отзываясь колокольным звоном. Всегда, когда ему бывало особенно тяжко, он вспоминал каноническую молитву Пресвятой Деве с мудрой просьбой молящегося: «Пресвятая Владычица моя Богородица, святыми Твоими и всесильными мольбами избави меня, смиренного и окаянного раба Твоего, от уныния, забвения, неразумия, нерадения…» Вот от чего следует просить избавления в первую очередь, что ведет нас к пропасти — уныние, порождающее отчаяние; забвение — самовольная изоляция, одиночество; неразумие — глупость, отупение; и нерадение — лень, праздность… И Киреевский работал, выбросив из головы все лишнее, днем и ночью, не отрываясь на звонки в дверь и телефонные трели. По определенным дням в оговоренные часы приходил Кротов, приносил копии все новых и новых материалов и документов, которые были необходимы Анатолию. С продуктами проблем также не было. Впрочем, когда человек занят какой-либо творческой деятельностью, все вопросы собственного бытия у него как бы отодвигаются на задний план. Но Киреевскому нравилось его добровольное затворничество. Именно теперь он чувствовал себя по-настоящему счастливым, нужным. Словно монах или столпник, он нес свой крест, идя по выбранному им пути.

— Вы сегодня обедали? — строго интересовался Кротов, но вразумительного ответа, как правило, не получал. Координатор недовольно морщился, шел на кухню и, надев фартук, стряпал на скорую руку какую-нибудь нехитрую еду. Затем он просматривал написанное Анатолием (если у того было настроение — и он разрешал это), иногда делал кое-какие замечания и поправки.

— Поразительно… — поверил он. — Вы точно следуете в фарватере Просторова, словно его душа переселилась в вас. Если бы я был индусом, то так бы и решил. Та же емкость мыслей, меткость образов. И стиль… Можно подумать, что он стоит за вашей спиной и водит вашей рукой. Нет, недаром он относился к вам, как к своему сыну.

— Я не собираюсь следовать ни в чьем фарватере. Я — Киреевский, — отвечал Анатолий, нахмурившись, хотя ему было и приятно услышать сказанное Кротовым. Этот человек вызывал его любопытство. Всегда подтянутый, строгий, сухой, с чуть насмешливыми глазами, с обгоревшим на каких-то южных просторах лицом, похожий на готовую стремительно развернуться пружину.

Один раз Кротов столкнулся на лестничной площадке с Днищевым, который безуспешно нажимал на дверной звонок и даже колотил ногой по деревянной обшивке. Кротов вышел из лифта и спокойно заметил:

— Его нет. Уехал в Дом отдыха.

— Странно. Мне он об этом ничего не говорил.

— Как раз ничего странного. Если бы сказал — вы бы его и там не оставили в покое. А он сейчас очень занят.

— Послушайте! Какого черта…

— Не горячитесь, не надо. Занимайтесь своим делом. Забот у всех хватает.

— А вы думаете, что я с утра до вечера сижу в баре и дую пиво?

— Нет, я так не думаю. Вам нужна какая-нибудь помощь, поддержка?

— Справлюсь один, — огрызнулся Днищев и побежал вниз по лестнице.

«Невыносимый характер, хоть бы сообщил, как