Современный российский детектив - Анна Майская

вон! — Анатолий даже не обернулся. Он рассматривал масонские символы и знаки розенкрейцеров, переданные ему на днях Кротовым. Продолговатый прямоугольник означал помещение, ложу, в которой собираются «вольные каменщики», но этим же знаком до Птолемея обозначалась и вся Вселенная. «Востоком» у них называлось высшее управление, край избранных. А череп, кости и гроб — символизировали презрение к смерти, печаль об исчезновении истины. Меч — карающую казнь изменника.

Днищев за его спиной вновь присвистнул, только как-то иначе, удивленно.

— Что это? — спросил он, ткнув пальцем в бумагу.

— Ветвь акации, — раздраженно отозвался Анатолий. — В масонской символике она означает бессмертие.

— Так, так, так…

Сергей сразу же вспомнил название аэроклуба Гершвина, возле которого произошла автокатастрофа. Случайно ли такое совпадение? Вряд ли. Бессмертие — для избранных, смерть — гоям. Мысли закрутились в голове Днищева. То, что Гершвин причастен к аварии — он не сомневался, но его «птицеферма для пернатых», где собираются представители высших слоев общества — политики, бизнесмены, журналисты, а также проходят и военизированные учения, очевидно, вообще связана с масонской гильдией. Недаром, в беседе с майором Чернявко, Сергей окрестил этот гершвинский змеюшник Бильдербергским клубом. Очень похоже.

— Что ты там бормочешь? — спросил Анатолий.

— Сотворяю намаз. Кстати, куда делся мой любимый вальдхунд? Почему собака не встретила меня радостным лаем? Распустились вы тут оба…

— Леры больше нет, — мрачно ответил Киреевский, помолчав. — Четыре дня назад ее убили.

— Как? — опешил Днищев. — Что за ерунду ты несешь?

— Это не ерунда… Ты же знаешь, я всегда отпускал ее гулять, а потом она возвращалась, когда набегается, и лаяла под дверью. А в тот день… Было уже довольно поздно, а ее все нет и нет. Я решил выйти во двор и поискать ее. Открываю дверь, прямо передо мной, на пороге лежит большой куль, какой-то мешок из рогожи. Ну… я нагнулся, развязал его.

— Можешь не продолжать, — произнес Днищев. — Ясно.

— Ее сначала отравили, а затем перерезали горло, — глухим голос отозвался Анатолий. — Так бы она к себе никого не подпустила.

— И к тебе тоже, — добавил Сергей. — Ты сказал об этом Кротову?

— Нет. К чему? Это мои проблемы.

— Напрасно. Тут дело не чистое. Когда старушки травят, во дворе собак — это понятно. Но они не перерезают им глотку. Это — предупреждение тебе. Ладно, разберемся. Я подарю тебе другого щенка.

— Не надо.

— Тогда — удава. Его можно кормить раз в месяц. И носить на шее, как галстук.

Днищеву хотелось немного развеселить Анатолия, развеять хмурые тучи на его лице. Но это ему не удалось.

— Пойду я, — сказал он, шагнув к окну. — Забыл! Пожарная машина-то уже уехала. До чего же не хочется выходить, как все нормальные люди, через дверь! Ненавижу эту дурацкую привычку. Ответь мне напоследок на один вопрос, с которым я к тебе и явился: вспомни, пожалуйста. Извини, что опять возвращаюсь к больной теме. Ты сказал следователю, что успел разглядеть в кабине «КАМАЗа» двух мужчин. Но ты мог запомнить и во что они были одеты: рубашки, куртки, их цвет. Меня интересует шофер. Тогда, после шока, ты ничего этого не сообщил. Но у тебя могло отпечататься в подсознании. Прошло время, и…

— Короче, — нахмурившись, произнес Анатолий.

— Короче так: не было ли на шофере брезентовой куртки желтого цвета?

— Да-а… Припоминаю, — после некоторого молчания, ответил Киреевский. — Кажется, да. Точно, я уверен. А откуда ты об этом…

— Так я и думал, — перебил его Днищев. Он попал в точку: «бомж», найденный в трех километрах от аварии и голова которого была расплющена в лепешку, был одет именно в такую куртку. От него либо избавились по необходимости, чтобы замести следы, либо «наказали», за то, что он не справился с порученным делом: Киреевский-то остался жив… А теперь, похоже, они вновь начали за ним охоту.

2

Перед тем как выполнить акцию возмездия, Герасимов решил — что надо сделать с рукописью Просторова, которую он так и не дочитал до конца. Слишком торопился, слишком спешил, что бы покарать подлеца, жирующего на людском горе. Возможно, прочитай он всю рукопись целиком — и поступил бы иначе, судьба бы повела его по другому пути — к Русскому Ордену. Но сейчас перед ним была самая крупная дичь на его горизонте, которую он, волею случая, должен был охранять. Сиди подобная дичь в Кремле, он и тогда бы нажал на спусковой курок, до такой степени отчаяния и ненависти был доведен. Борис из соседнего подъезда, любовник его жены, привел Герасимова к Гапониди, тот был зачислен в охрану, через несколько дней — когда подвернулся удобный случай — и произошла трагедия, всколыхнувшая общество. «Началось…» — подумали многие. Цепные псы стали убивать своих хозяев. Глядишь, и произойдет нечто подобное «албанскому варианту», где жители маленькой горной страны показали всему миру — и в первую очередь России, ее народу, — как надо поступать с грабителями и что делать?

Но прежде, чем сделать тот роковой выстрел (и получить ответную очередь из автоматического оружия от Бориса), Герасимов определил судьбу коричневых папок. Он знал, что материал представляет большую ценность и должен стать достоянием общества, но наивно полагал, что лучший способ достичь этого — передать рукопись в какую-нибудь газету. Уж там разберутся, как поступить с ней дальше. Там сидят профессионалы, это их дело. Но куда именно? В киосках и на лотках было столько самых разнообразных газет! А он совершенно не ориентировался в них. Единственное, что выписывали в его семье — был «МК», которую взахлеб читали жена и теща. Статьи из нее пересказывали и товарищи по работе. То смеясь, то плюясь. Значит — решено. Взяв с подоконника свежий номер, Герасимов бегло просмотрел его: вроде пишут правильно, хотя и не поймешь сразу. Есть какая-то гнусная хитреца, издевка, словно кто-то прячется в зеркале и корчит тебе рожки. А кому именно отправить портфель в посылке? А вот хотя бы этому… Выбрав фамилию под одной из статей, Герасимов отправился на почту, упаковал в коробку портфель с папками и написал адрес: «Газета „Московский комсомолец“. Юрию Шепотникову»…

…Когда пронырливому заместителю главного редактора положили на стол посылку, он побледнел. Почему-то Шепотников сразу же решил, что внутри бомба, и с ним хотят «разобраться», как пару лет назад с Холодовым, который тоже был слишком болтлив. Он даже чувствовал, что это — наказание за «наводку» на Гершвина — в приятной беседе с тем психом из Домжура. При воспоминании о Днищеве, Шепотникова передернуло и лицо теперь пошло пятнами. Тоскливо глядя на посылку и ощущая тиканье