Современный зарубежный детектив-20. Компиляция. Книги 1-21 - Андреас Грубер

глупыми; я пришел к этому выводу, общаясь с земляками и с теми, кто обитает в крупных городах. И все же у представителей одного лагеря есть своего рода комплекс превосходства, который проявляется в общении своего рода жалостью, почувствовать которую способны лишь те, кто относится ко второму лагерю.

– Но я пришел сюда не о себе разговаривать, – продолжил детектив.

– Разумеется.

– Значит, когда пострадавший очнется, он подтвердит ваш рассказ.

– За него я не могу говорить. Только за себя.

Полицейский постучал по столу тем концом карандаша, к которому крепился ластик, размышляя или просто притворяясь. Больше ничего у него на меня не было. Готов держать пари, он надеялся, что я запутаюсь, но этого не произошло, и я молча сидел, пока не услышал:

– Я ухожу. Если у вас есть что сказать, говорите прямо сейчас. Потому что, когда я выйду за дверь, обратной дороги не будет.

После гибели Лили я зашел слишком далеко. Признание означало неизбежный тюремный срок. А если я буду упорствовать во лжи, у меня останется какой-никакой шанс.

Я сделал движение в сторону двери. Детектив взглядом дал понять, что мне можно идти, и я ушел.

А потом, оказавшись на своем рабочем месте, стал следить за дверью переговорной. Полицейский появился лишь несколько минут спустя. Может, дожидался, не вернусь ли я.

Конечно, я заранее обдумал наш разговор, но на самом деле знал все наперед с того мгновения, как нашел деньги.

Другого выхода, кроме как и дальше гнуть свою линию, у меня не было.

* * *

В аптечке у нас на складе был небольшой рулончик марли для повязок, и я сунул его в карман, пока поблизости никого не было. А когда я вернулся в цех, Деннис пробормотал:

– Ну как там делишки?

– Хорошо. А у тебя?

– День прошел, в кармане доллар. Вернее, пятьдесят шесть центов после вычета налогов.

Я слишком громко расхохотался.

– Я эту хохму тебе уже три раза говорил, и она вроде не казалась тебе смешной, – ухмыльнулся Деннис.

– Это сочувственный смех.

Деннис окинул меня взглядом с головы до пят и повернулся к станку. Интересно, заметил ли он, что на мне вчерашняя одежда? На всякий случай я сказал:

– Хреново себя чувствую. Должно быть, вчера вечером некачественного бурбона перебрал. Жду не дождусь, когда можно будет уйти домой и завалиться в постель.

– Веселая у тебя жизнь, мужик. Сплошь попойки да рыбалки, а?

– Рыбалки?

– Видел тебя с лодкой в кузове. Ты к озерам ехал.

– А-а, точно! Просто, знаешь…

– Поймал чего-нибудь?

– Нет. Потому и напился.

– Правильно сделал.

Я соображал, что еще сказать, – это я-то, человек, который терпеть не может пустой треп и всячески игнорирует светские беседы. Наконец я сдался и вернулся к работе, но так часто косился на часы, что даже резь в глазах началась. А еще я поминутно поглаживал карман, чтобы не забыть о лежащей в нем марле.

Во время обеденного перерыва я остался на работе, найдя для этого множество поводов: подмел пол на своем рабочем месте, трижды перепроверил все, что уже было проверено раньше, сделал техобслуживание шлифовального станка, который недавно проверялся и был в полном порядке. А в час тридцать, когда все вернулись, громко провозгласил, обращаясь к Деннису:

– Вот зараза, я поесть забыл. Пойду перехвачу что-нибудь.

Он кивнул, словно я нуждался в его разрешении. В пустой комнате отдыха я обтер марлей внутреннюю поверхность мусорного ведра. Там же обнаружился выброшенный пакет из-под сэндвичей. Я взял из коробки у кофеварки пакетик сахара и высыпал часть содержимого в прозрачный пакет.

Через некоторое время я дождался, когда в туалете никого не будет, и обтер марлей еще и стульчак. Потом поднял его, собрал на марлю капли мочи и прочих жидкостей, которые могли оказаться на ободке унитаза, а саму марлю герметично запечатал в пакет из-под сэндвичей. Пакет отправился ко мне в карман: там он будет в тепле. Незадолго до пяти я вернулся в туалет и снова обтер и сидушку, и ободок унитаза.

– Иди поспи, дружище, – удаляясь, бросил мне Деннис.

– Сразу завалюсь до самого утра, – солгал я, сел в машину и поехал домой.

Пола была на вечернем дежурстве. Я взял из холодильника кусок сырой курятины и выложил его на солнышке поверх своей марли.

Весь день температура не опускалась ниже тридцати по Цельсию, и влажная июньская жара не спадала.

Всего за несколько минут на мясо слетелся с десяток мух. Они ползали по марле, а я не мог оторвать глаз от их суетливых движений. Мухи прилетали, садились, трапезничали, взлетали, возвращались. В любой другой ситуации зрелище вызвало бы у меня отвращение, но сейчас я радовался. Я простоял там, наверное, минут двадцать, прежде чем вернулся в дом и еще час слонялся по нему. Потом снова вышел в сад и обнаружил целый рой мух. Тогда я выбросил куриное мясо во двор, а теплую марлю убрал обратно в пакет из-под сэндвичей.

Теперь нужно было дождаться ночи.

Келли

– Нехорошо, да? – спросила Габриэлла, задыхаясь, когда мы обе были уже в машине.

– Нехорошо, – подтвердила я. – Нужно отвезти тебя в больницу. Извини, милая.

– Келли, – тихо позвала она.

– Что?

– Ты что, совсем чокнулась? – И она добавила непечатное ругательство.

– Первый раз слышу от тебя нецензурщину.

– И не последний… если мы не поедем на пляж.

– Ты не понимаешь…

– Чего? Меня что, спасут в какой-то неведомой больнице? Может, там есть чудесное, волшебное лекарство?

– Врачи могут облегчить твои страдания.

– Я умираю. Давай не допустим, чтобы это случилось в больничной палате, тем более в Нью-Джерси. – Габриэлла доблестно попыталась пошутить, хотя дыхание у нее учащалось. Скрыть это она не могла.

– Дай хотя бы сделаю тебе укол.

– Слушай, всего шесть миль осталось. Ладно тебе, поехали. А укол сделаешь потом. На месте.

Я завела двигатель.

– Келли!

– Что?

– Извини за мат.

– Ничего страшного.

– Келли?

– Да?

– Быстрее, – сказала Габриэлла.

Энди

Я два часа трудился в заброшенном доме. По-хорошему, работы было на полчаса – если тебя не мучает боль, ты не спотыкаешься, не хромаешь и не запинаешься о всякий хлам и обломки, плотным слоем покрывающие пол. Увы, с покалеченной ногой каждое движение приходилось просчитывать наперед. Перед тем как включить налобный фонарик, подняться на стремянку и начать орудовать над головой электрической пилой, я вынужден был отложить костыль, а значит, то и дело пошатывался, оступался и падал. После этого приходилось снова и снова начинать все сначала.

Но я не сдавался, и дело шло. Когда я