Искатель, 2005 №3 - Станислав Васильевич Родионов

Оперативники приехали скоро. Их начальник, рыжевато-белесый крепыш, показался Инне злым. Еще бы, времени майору Леденцову не хватало, а тут не нашлось свободных сотрудников, и ему самому надо разбираться с банальной квартирной кражей.

— Что пропало? — взялся майор за главное.

— Не знаю.

— Проверьте.

И это «не знаю» раздражало: пришел он, эксперт-криминалист, понятые… Следователь приедет. Полная бригада. А тут «не знаю».

— Ничего не пропало, — призналась Инна.

— Деньги, ценности…

— Две тысячи и безделушки. Все цело.

— А документы?

— Паспорт был со мной.

— Куда вы ходили?

Инна замялась. Помолчав и побормотав, она рассказала, что делала на вокзале, добавив обидчиво:

— Но к разгрому в квартире это не имеет никакого отношения.

— Еще какое, — усмехнулся майор.

— Нет связи.

— Ваш адрес так называемый Вадим уже знал. По телефону вы ему сказали, что живете одна.

— А зачем свидание на вокзале, мурманский поезд?..

— Чтобы на часик-другой выманить вас из квартиры.

— Да зачем?

— Я не знаю, но вы должны знать.

— И я не знаю.

— Надо поработать.

— Вновь мне копаться в белье?

— Нет, думать, что ценного могло быть в вашей семье.

— Сидеть и думать?

— Зачем сидеть… Можете варить кофе и думать. А, по чашечке?

Инна этого начальника не узнавала. Злость с его лица как смыло, потому что майор почувствовал незаурядность происшествия. Инна собрала все чашки в доме: неудобно угостить милиционеров и не предложить понятым, дворникам своего же дома. Майор попросил еще раз описать вокзальное томление. Инна заподозрила мужчину без ноги, но оперативника заинтересовала женщина в цветастой одежде.

— Почему вы думаете, что она узбечка?

— Или китаянка.

— Что в ней китайского?

— Глаза узкие.

— Казашка, монголка, японка…

— Не знаю, но что-то восточное.

Инна пила кофе и думала. И чем дольше длился этот процесс, тем сильнее крепла мысль, что оперативник ошибся. С какой целью Вадиму отвлекать ее от квартиры, что он тут потерял?

— Инна, раньше вы жили с родителями… не было ли у них какой тайны?

— Старые, тихие люди.

— Может быть, они что-то хранили?

Слова майора как оцарапали. Ей показалось, что память набухла от чего-то далекого, чуть ли не из детства. Хранили…

Инна взяла стул, пронесла на кухню и словно вспрыгнула на него — Леденцов ей помог. Она заглянула на антресоль, пошарила там рукой и сказала, как уронила с высоты:

— Нету…

— Чего?

— Папки.

— С чем?

— С картинами.

— Каких художников?

— Не знаю. Вроде бы натюрморты. Небольшие полотна… Мама увлекалась.

— Вспомните хотя бы одну.

— Да, Рерих, рисунки гималайского периода…

Майор еще налил себе раскаленного кофе, выпил почти залпом, выдохнул жар, достал мобильник, набрал номер следователя прокуратуры Рябинина и спросил:

— Сергей Георгиевич, кто, думаешь, бродит по городу?

— Маньяк?

— Нет.

— Привидение?

— Не угадал, по городу бродит гейша.

16

В восемь утра он вылез из машины и поежился от ветерка. Сиденья мягкие, ночью не дуло, дезодорантом все пропахло… А спать непривычно. Он запер дверцу.

— Это какая марка? — спросила девица, похоже, одна из тех, которые ночью вообще не спят.

— «Феррари».

— О!

— Не «О», а не моя.

— Тогда что вы в ней делали?

— Спал, охранник я.

Он не стал объяснять, что был нанят на одну ночь, за которую вечером получит с хозяина деньги.

— А как вас звать? — не поверила девица.

— Пузырек.

— Пузырь, что ли? — хихикнула она.

— Пузырь будет Витька-крупный, а я Пузырек.

— Такое имя?

— Кликуха, я люблю пузырьки с боярышником, лекарство такое.

— Как можно любить лекарство?

— А оно на спирту.

Девица поверила, что он не хозяин автомобиля, когда его разглядела: небритый, одет в армейский ватник, в какие-то разношенные ботинки… Вздохнув, она ушла.

Фифа, не слыхала про боярышник на спирту, который есть в любой аптеке. В понедельник Пузырек отведал водки, настоянной на брюкве. Бывшая жена чем только его не поила, чтобы отвадить от спиртного. Он лекарства принимал, терпел, пока супруга не применила какое-то снадобье, полученное из полости молодых поросят.

Пузырек тоже вздохнул. Денег не было даже на бутылку пива. Гвоздики, которые он вчера собрал с могил на кладбище, вчера продал — на бутылку хватило. Греха в этом он не видел, поскольку мертвым цветы ни к чему, а живому в радость.

Пузырек направился к логову. И, пока шел, улыбался от приятного, прямо-таки ласкового воспоминания от того, что случилось в прошлом месяце и что случается раз в году.

В тот день терся он в магазине. Его внимание привлек один зигзаг: мужик в одежке потерто-ношеной, видать, из секонд-хэнда, брал икру красную и колбасу копченую. Плюс маслины. Мужик-то черненький, сын гор. К нему вдруг подкатывается девица с предложением: «Милый, тебя к телефону». Который в «Мерседесе», стоявшем у магазина. Пузырек смекнул, что баба этого сына гор по утрам пьет кофе в постели.

Теперешняя жизнь так повернулась, что мохнорылые толстосумы вынуждены маскироваться под бомжей. А бомж Пузырек мечтал хотя бы недельку прожить мохнатым толстосумом. Он встал возле «мерса» так, что тому не проехать. Короче, путь закрыл. Водила, он же сын гор, вышел, отчего затеялся интимный разговор. Один на басах, второй со слезинкой. А конец для Пузырька сложился, как в кино. Его увезли за город и дали работу — озеленить культурными растениями участок перед коттеджем.

Недели две пришлось колотиться. Пузырек лазал по старым дачам и обочинам дорог, накопал кустов двести. Жасмин, шиповник, какие-то ягодники… Пальм не нашел. Олигарх заплатил круто, но, главное, угостил на прощание так, что Пузырек едва уцелел. Еще бы, коли скушал литровую металлическую емкость водки.

Но все в прошлом. Логово, а точнее лежбище, представляло лестничную площадку лестницы на чердак. Здесь соединился ряд полезных обстоятельств. Тишина, жильцы дома на чердак поднимались редко, и тут по-кошачьи урчала батарея. А что может быть лучше тепла и покоя. Только водка, но здесь Пузырек не пил и компаний не водил — дорожил местом. Потому что классная нычка.

Он растянулся у горячей батареи. Лето, а. топят, трубы продувают. Шаркающе-постукивающий звук приближался — это швабра уборщицы. Пузырек продолжал лежать, потому что отношений с уборщицей не портил. Она спросила ворчливо:

— Все лежишь?

— Не курю здесь, семечки не щелкаю.

— В церковь бы сходил.

— Зачем?

— Может быть, Господь наставил бы тебя на путь истинный.

— А я не ворую.

— Работать надо. Распустила вас демократия.

— Не в чем мне в церковь идти. Шмотье обветшало.

— Церковь всяких принимает, не театр.

Она зашаркала шваброй по ступенькам, мыла лестницу. Однообразное постукивание и позвякивание удалились. Пузырек впал в дрему…

Крик снизу