Край биографии - Денис Нижегородцев

Решение об организации выставки приняли еще при ныне покойном Александре III. Министра финансов Витте назначили столичным куратором, а подготовкой на месте ведали губернатор Баранов и городской голова Дельвиг. В ярмарочный комитет вошли влиятельные купцы Морозов и Мамонтов, оба Саввы, а также Николай Бугров. Со дня на день здесь ждали нового императора, Николая II.

В центре выставки уже возвышался главный павильон – за рубежом такие зовутся дворцами промышленного труда. Это была огромная окружность с десятком входов и выходов, перевезенная с московской выставки 1882 года. Спустя годы павильон собрали заново и наполнили новым содержимым. Там было все: мебель, посуда, одежда, обувь, украшения и даже нефтепродукты – к примеру, асфальт. Среди ювелиров блистал Фаберже со знаменитыми яйцами. Не меньший ажиотаж вызвал «самоварный отдел», где из гигантского резервуара на двадцать ведер воды многочисленных зевак угощали чаем.

Кроме главного здания, было еще около пятидесяти павильонов, построенных на средства казны и вдвое больше частных. Все старались удивить посетителей. Среди экспонатов привлекал внимание храм из соли, а художественный павильон напоминал средневековый итальянский собор, заполненный изнутри… картинами художников-передвижников. Здесь впервые показали «Воззвание Минина» Маковского и «Взятие аула Ахульго» Рубо.

Из новинок науки и техники выделялся первый русский самодвижущийся экипаж Яковлева и Фрезе. В «водолазном отделе» обустроили бассейн, где через окошко публика наблюдала за прогуливавшимися по дну испытателями в ярких шлемах из красной меди. На крыше военного павильона работала голубиная станция: больше сотни птиц летали с почтовыми отправлениями в Москву, а в воздухе над ними парил аэростат. Была здесь и своя «Эйфелева башня». Конструкция инженера Шухова была пониже парижской, зато на ней стоял прибор, который транслировал в небе рекламу выставки.

28 мая состоялось официальное открытие, проникновенную речь держал министр финансов Витте: «Дорогие гости и экспоненты! Рад приветствовать вас на важнейшем событии, открывающем двери для демонстрации достижений нашей страны в торговле, науке, культуре и производстве. Мы должны показать всему миру силу отечественных производителей. Сделаем вместе шаг к светлому будущему России!»

Звучало громкое «Ура!». Сам царь наблюдал за происходящим с места для первых лиц империи. Однако вместе с гордостью наверняка испытывал и чувство тревоги. Огромная толпа, развевающиеся флаги – все это он когда-то видел в Оцу. А всего десять дней назад случилась Ходынская катастрофа[22], где больше тысячи верноподданных оказались затоптанными на торжествах, посвященных его коронации.

По слухам, перенос выставки в провинцию тоже был не от хорошей жизни. В последнее время традиционная ярмарка сбавляла обороты, и ей требовался новый импульс. Масла в огонь подливала и российская пресса. Тот же Алексей Пешков под разными псевдонимами – от Горького до «Некоего X» – описывал выставку, не стесняясь в выражениях. Даже привезенный из Парижа синематограф его не порадовал: «Вчера я оказался в царстве теней. Как странно там быть! Звуков нет, цветов нет. Все: земля, деревья, люди, вода и воздух окрашены в серый однотонный цвет. Это не жизнь, а тень жизни, и не движение, а беззвучная тень движения!»

Словом, пока одни радовались, другие находили во всем изъяны. Да вот еще какое дело: в первый же день выставки на Гребневских песках – острове посреди Оки, что узкой кишкой протянулся вдоль торговых павильонов, – нашли тело. А на второй и опознали – оно принадлежало городовому одного из ярмарочных участков.

Узнав о случившемся, руководство в лице городского полицмейстера Яковлева, полицмейстера выставки Таубе, начальника жандармского управления Куртьянова и губернатора Баранова засомневалось. По первости дело замяли, но тут же испугались и принялись слать реляции на самый верх – вплоть до Витте и самого государя императора. Уже совсем скоро о «преступлении века» знала вся ярмарка и весь город. В том числе мальчуган лет тринадцати, хотя на вид давали сильно меньше, что терся у сладких рядов товарищества Абрикосова. Гимназист подрабатывал разносчиком газет. Вернее, впервые решился переступить через природную застенчивость, добыл где-то «Нижегородский листок» и теперь неумело размахивал им, подражая бойким зазывалам:

– За ярмонкой найдено тело! Покупай, не скупись! Гайменники не посовестились и убили важного чина!

Но, как это порой бывает, газетчики ошиблись с личностью жертвы. Потому мальчонка и был абсолютно покоен: это точно не его отец, который привычно пропадал на службе. Гимназиста звали Жорой Ратмановым, был он сыном городового, а того как раз и нашли с проломленной головой на Гребневских песках. А ведь малец был небесталанный: кто знает, может, со временем сделался бы купцом, а то и миллионером, издателем газет и владельцем пароходов…

2

Расправа над городовым привела к облавам на кабаки и придорожные гостиницы, проверке документов у беспаспортных и прочим усилениям режима. Как только император отбыл в столицу, началась охота. Правоохранители свирепствовали и на выставке, и на ярмарке, и в самом городе. Местным городовым были приданы командированные из Москвы и Петербурга, а также жандармы. Особый режим затронул судебных приставов, присяжных поверенных, швейцаров гостиниц, служащих пароходных контор и кондукторов трамваев. Обыватели, наблюдая за происходящим, испытывали смешанные чувства. Кто-то ощущал себя в большей безопасности, чем раньше, но недовольство облавами тоже росло.

В этот момент у одной из ярмарочных лавок раздался оглушительный свист, торговля в очередной раз встала, а за вероятным душегубом припустил отряд полицейских:

– Держи его! Это он!

Местный приказчик – разумеется, желая помочь правоохранению, – принялся размахивать лопатой, как бы случайно сбил с ног одного из городовых, затем неловко задел стропы шатра, натянутого над торговыми рядами, а уж тот погреб под собой остальных. Разумеется, приказчику пожелали окончить дни в Сибири, но поздно: негодяй воспользовался всеобщим замешательством и удрал.

Среднего роста, коренастый и чумазый бородач – он мог бы сойти за крестьянина, мелкого торговца, ну или бандита. После погони думал отсидеться за углом отдаленного корпуса выставки, но уже там нос к носу столкнулся с новым препятствием – человеком в восточном одеянии: нарядный халат, тюрбан на загорелой голове, а в руках изогнутый кинжал, которым инородец играл с лучами майского солнца. Бородач едва не налетел на лезвие, выругался по матушке и думал уже повернуть назад, навстречу прежним преследователям. Но восточный человек достал из-за спины, где лежала груда фруктов, спелый яффский апельсин и, указав бородачу за спину, принялся чистить фрукт острием клинка. Бородач, едва не поскользнувшись на апельсиновой корке, бросился к груде фруктов.

Через минуту на том же месте стоял всклокоченный городовой и