Развелась, открыла, отравила (почти) - Зоя Берг

Чокаемся чашками.

— Зинаида Петровна, — говорит Маша, — а вы не думаете что надо позвать Игоря?

Зинаида Петровна смотрит на меня. Я смотрю в чашку.

— Не сегодня, — говорю.

— Почему?

— Маша, — говорю.

— Нет, правда.

— Маша.

Она вздыхает. Берет пирог.

За окном Сосновец живет своей жизнью — туристы, велосипеды, вечерний свет через сосны.

— Верочка, — говорит Зинаида Петровна тихо.

— Да.

— Он завтра придет. Когда откроешься.

— Знаю.

— Ты готова?

Я смотрю на витрину. На Мусса. На ромашки в стакане на подоконнике — они все еще там, пожеванные, но стоят.

— Не знаю, — говорю честно.

Зинаида Петровна кладет руку мне на руку.

— Нормально, — говорит. — Не знаю — это честно.

Мы едим пироги.

За окном темнеет.

Завтра открываемся.

Глава 15. Открыто

Просыпаюсь в пять утра. Лежу, смотрю в потолок, слушаю как Сосновец дышит за окном. Тихо. Темно. Мусс у ног — тяжелый, теплый, сопит. В пять пятнадцать встаю. Все равно не сплю же. Иду на кухню. Тесто с вечера — послушное, выстоявшееся, как надо.

Начинаю. Руки работают сами. Голова — отдельно. Сегодня открываемся.

Игорь придет.

Или не придет.

Или придет.

Мусс приходит на кухню в шесть. Садится на табурет — смотрит как я работаю с тестом. Молчит. Иногда это лучшая компания. К семи все готово. Эклеры. Лимонное печенье. Тарталетки с заварным кремом. Круассаны по-сосновецки, с маком, это фирменное. И торт — небольшой, просто так, потому что руки просили.

Переворачиваю табличку с «Закрыто» на «Открыто».

Вот и все.

В семь десять звякает колокольчик. Зинаида Петровна. В праздничном фартуке — не своем рабочем, а другом, с вышивкой. Несет пакет.

— Я принесла сдобу, — говорит. — На первый день.

— У меня своей полно.

— Верочка. — Она ставит пакет. — Не спорь.

В семь пятнадцать — Маша. С воздушным шариком. Одним — желтым.

— Где ты его взяла в семь утра? — говорю.

— С вечера купила, — говорит она. — Для атмосферы.

— Маша.

— Я его к прилавку привяжу, — она уже вяжет. — Маленький, незаметный.

— Он желтый.

— Жизнерадостный, — поправляет она.

Мусс смотрит на шарик. Шарик покачивается. Мусс решает что шарик не достоин внимания и смотрит на улицу.

В семь тридцать приходит первый покупатель. Таня Морозова — туристка, снимает домик у реки на месяц. Заходила раньше, расстроилась когда увидела закрытую дверь. Сейчас — радостно.

— Открылись!

— Открылись.

— Я так ждала. У вас круассаны с маком — я нигде таких не ела.

— Пожалуйста, — упаковываю. — Приходите.

Она уходит счастливая. За ней — Никанор Степаныч из мэрии, с видом человека который исполняет официальный визит.

— Вера Андреевна. Рады видеть что вы открылись, — смотрит на витрину. — Тарталетки есть?

— Есть.

— Две, пожалуйста.

За ним — Лось. В майке «Зеленый Сосновец», немного неловкий.

— Вера Андреевна, — говорит. — Я... ну, открылись, значит. Хорошо.

— Хорошо, Виктор Семенович.

— Я думал, — говорит он. — Может, у вас есть что-нибудь без ванили?

— Есть печенье с имбирем.

— Имбирь — это отлично, натурально.

Он берет печенье. Уходит — явно доволен тем как все урегулировалось. Маша за моей спиной тихо смеется.

К девяти народу прибавляется.

Зинаида Петровна занимает стул у окна и ведет что-то среднее между светской беседой и допросом каждого входящего. Маша снимает — сегодня я не возражаю. Пусть снимает. Пусть будет документальность.

В девять двадцать заходит Сорокина. Без коробки. Без фирменного фартука. Просто — Людмила Степановна, в летнем платье, с поджатыми губами, которые все равно чуть улыбаются.

— Открылась, — говорит.

— Открылась.

— Хорошо, — говорит она. И я слышу, что это — честно, без задней мысли. — Возьму эклер.

— Пожалуйста.

Она берет эклер. Смотрит на него. Смотрит на меня.

— Крем правильный, — говорит.

— Спасибо, Людмила Степановна.

Зинаида Петровна у окна делает вид что смотрит на улицу. Уголок рта — вверх.

В десять — пауза. Народу меньше, утренний поток схлынул. Я мою чашки. Мусс дремлет. Маша что-то монтирует. Зинаида Петровна пьет чай.

Колокольчик.

Я не поворачиваюсь сразу. Домываю чашку. Ставлю на полку.

Поворачиваюсь.

Игорь стоит у двери.

Без цветов на этот раз. Просто стоит — руки в карманах, смотрит на меня. На витрину. На Мусса. Снова на меня. Мусс открывает один глаз. Смотрит на Игоря. Закрывает. Не ушел. Уже прогресс.

— Открылась, — говорит Игорь.

— Открылась.

— Можно войти?

— Ты уже вошел.

Он чуть улыбается. Подходит к прилавку. Зинаида Петровна встает — с той скоростью и тем достоинством, с которыми встают люди, у которых вдруг срочное дело.

— Маша, — говорит она. — Пойдем, поможешь мне с пакетами.

— С какими?

— С пакетами.

Маша смотрит на Игоря. На меня. Убирает телефон — сама, без напоминания.

— Ага, — говорит. — Пакеты. Идем.

Они выходят. Колокольчик замолкает. В кондитерской тихо. Игорь стоит у прилавка. Я стою за прилавком. Между нами — витрина с эклерами, тарталетками и круассанами.

— Что будешь? — говорю.

— Вера, — говорит он.

— Эклер? Круассан? У нас сегодня первый день, все свежее.

— Вера.

— Игорь.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Школьный луг с ромашками. Москва, переезд, работа, работа, работа, тишина за ужином. Документы о разводе. Сосновец. Кондитерская. Вася с его безумной логикой. Нина с ее донесениями.

Все это между нами.

— Я хочу поговорить, — говорит он наконец.

— Мы уже говорили.

— Еще раз.

— О чем?

— О нас.

— Нас нет, Игорь.

— Пока нет, — говорит он.

Я смотрю на него.

Пока нет.

— Игорь, — говорю. — Ты нанял человека следить за мной.

— Знаю.

— Это нельзя просто так взять и отменить.

— Знаю, — говорит он. — Я не отменяю. Я прошу прощения, — глаза виноватые. — Нормально, без объяснений. Просто — прости. Это было неправильно.

Я молчу.

— И про Васю, — говорит он тихо. — Я не знал что он задумал. Но я виноват что он вообще это придумал. Потому что я жаловался ему на жизнь вместо того чтобы приехать и поговорить с тобой.

— Да, — говорю. — Виноват.

— Знаю.

— И что теперь?

Он смотрит на витрину. На эклеры. На Мусса.

— Я остаюсь в Сосновце, — говорит. — Пока проект переделываю. А это можно и удаленно. Дел на месяц минимум.

— Это по работе, — говорю.

— По работе, — соглашается он. — И не только.

— Игорь…

— Я не прошу ничего, — говорит он. — Не прошу простить все сразу, начать сначала. Я прошу — позволь мне быть рядом. Пока. Пожалуйста. А потом — потом посмотрим.

Я смотрю на него.

«Посмотрим».

Не «вернись», не «я изменился», не «все будет по-другому». Просто — посмотрим.

— Кофе будешь? — говорю наконец.

Что-то у него в лице — не радость, не торжество. Просто как будто он выдохнул чуть-чуть.

— Буду, — говорит.

Ставлю кофе. Достаю эклер