Презумпция виновности - Макс Ганин

смотрящих, игровые (играешь ты в азартные игры или нет – всё равно должен платить так называемый игровой налог или страховой взнос, идущий на покрытие невыплаченных обязательств). Помимо этого ещё налог за пользование мобильником, если он у тебя есть, причём, если ты свой телефон потерял при шмоне или каких-либо других обстоятельствах, то выплачиваешь штраф смотрящему. Размеры штрафов и выплат регулируются блаткоммитетом и могут доходить до десятков тысяч рублей. И самое интересное, чего Гриша даже и не знал: по приезде на зону разных комиссий и высокого начальства все, даже супер-пупер блатные, заправляют кровати по-белому, т.е. так, как в красных отрядах. Когда чёрненький услышал, что всего этого бреда, кроме ежедневной заправки по-белому в 8-ом, да и других рабочих отрядах нет, то расстроился ещё больше.

Новенькая ГАЗелька со спецкузовом и надписью ФСИН стояла во внутреннем дворе административных зданий колонии. Внутри были расположены две большие камеры на 5 человек в каждой и ещё 5 одиночных «стаканов» для «обиженных» и бывших сотрудников, которых запрещено перевозить вместе со спецконтингентом. Кондиционер, активная вентиляция и светодиодные фонари выгодно отличали современную конструкцию автозака от тех, где довелось поездить Грише в Москве. Дорога оказалась недолгой, и минут за 40 они домчались до ПФРСИ в ИК-1 Тамбова. Видимо, дорогу от «трёшки» до шоссе починили за эти 9 месяцев, поэтому пассажиров нигде даже ни разу не тряхануло, не то, что когда они только ехали на зону.

До боли знакомые сотрудники и камеры помещения, функционирующего в режиме следственного изолятора (ПФРСИ), встретили Тополева приветливо и дружелюбно. Процедура заселения со шмоном и сдачей вещей была знакома и прошла быстро. Алымова сразу же отделили и увели в больничку, а остальных завели в ту же камеру, где Григорий уже был в июле прошлого года. Там проживали трое этапируемых с «семёрки» в Ставропольское СИЗО и ещё один особик из 8-ой колонии, у которого был перережим на общий этапом в Нарьян-Марские лагеря по месту жительства, за что его тут же окрестили «чукчей».

Ставропольские хаяли на чём стоял белый свет ЛИУ-7. «Всё плохо! Зона – дрянь. Люди – говно. Питание – ужас. Администрация – звери». Поэтому с радостью покидали это лечебно-исправительное учреждение и негостеприимный для них Тамбовский край. Надо отдать должное, но при всём транслируемом ими негативе они подтвердили доступность УДО и даже участившихся фактов освобождения по 80-ой статье. Толян «Чукча» был юморным и весёлым. Он умел пошутить над собой и окружающими, причём безобидно и смешно. Он был в ИК-8 связистом, поэтому жил в красном отряде. Гришин попутчик с «тройки» интересовался, что ему теперь будет за то, что он сидел вместе с ними в красной хате. Особик очень грамотно ему всё обосновал, после чего тот успокоился.

– Во-первых, тебя менты посадили в нашу хату, а не ты принял это решение, – объяснял Толян. – Во-вторых, когда ты узнал от нас, что мы красные, ты как порядочный арестант, которому претит ломиться и быть «ломовым», решил ломануть из хаты нас, но у тебя этого не получилось по каким-то очень серьёзным обстоятельствам – каким, придумаешь сам. Поэтому выходит, что и ты красавчик, и мы молодцы.

– Я только одного понять не могу, – не выдержал Гриша лицемерия своего попутчика и разразился тирадой. – Ты по ускоренной программе экстрадиции (заметь, мы тебя не расспрашиваем о причинах такой срочной эвакуации с «трёшки») едешь в самую красную зону области, где будешь отбывать свой срок в одном отряде с так ненавистными тебе «козлами», фуфлыжниками и предателями блатной жизни. И при этом ты сейчас беспокоишься о том, что попал на пересылке в одну хату с красными?! Не гоните, мужчина! Теперь твоя тюремная судьба решена навсегда – ты красный! И это, поверь мне, в лучшем для тебя случае!

До конца дня и половину вторника все отсыпались, а в среду 6-го апреля был уже этап на «семёрку». Та же ГАЗель, та же большая камера. В соседней расположились строгачи с Моршанского централа: Ромка – второход по статье 111 часть третья229, Костян по 158-ой230– тоже второход и первоход Жека, осуждённый по самой тяжёлой наркоманской статье – части 4 статьи 228 – сроком в 20 лет. В «стакане», спрятанная от мужских глаз, но не от мужского внимания, ехала Наташа в колонию-поселение. Её осудили за умышленное уклонение от выплаты алиментов на 1 месяц и 28 дней, и теперь она, ещё вчера гулявшая свободно по парку, ехала на сельхозработы под присмотром охраны в исправительное учреждение. Путь был долгим, и часть его проходила по довольно плохой дороге, так что второходов слегка растрясло, и они чуть не обмочились после ночного чифиря. Рома почти всю дорогу подшучивал над Натальей, чем дико смешил как зэков, так и конвой. Та поначалу пыталась отшучиваться, но потом сдалась и просто умолкла.

Прием в ЛИУ-7 оказался нерадостный. Сотрудники администрации, привыкшие за долгие годы службы иметь дело с отбросами общества и прочим беглым от своих проблем контингентом, громко кричали на вновь прибывших и требовали безоговорочного подчинения всем командам. Зато территория колонии – порадовала. По сравнению с доведённой до состояния заброшенной воинской части «трёшкой» здесь было всё зелено и цветасто. Как только колонна по одному из новеньких вышла из здания вахты, перед ними открылся как будто элитный пионерлагерь. Большие цветочные клумбы в виде лебедей, изготовленные из старых покрашенных белизной автошин, высокие ели, пихты, берёзы и ясени, ухоженные травяные газоны, настоящее полноразмерное футбольное поле по центру и абсолютно белые стены двухэтажных корпусов под высокой металло-черепичной крышей. Напротив входа через парк зелёных насаждений красовалась одноэтажная столовая с умопомрачительным плакатом во всю длину здания, как будто передававшего привет из славного социалистического прошлого – «Что ты сделал для того, чтобы искупить свою вину перед Родиной?».

Действительно, глаз радовался не только цветам, зелени и абсолютной чистоте вокруг, но и открытым взору локальным территориям отрядов, где вместо листового железа в 3 метра высотой, как в ИК-3, были обычные заборы из металлических прутьев, не выше человеческого роста, и никакой колючей проволоки. Пройдя вдоль футбольного поля, повернув налево за зданием клуба с изразцовой мозаикой во всю фронтальную стену и обогнув прозрачную «локалку» одного из бараков, они вышли к небольшому белому зданию банно-прачечного комплекса, где их ожидала стандартная уже процедура приёмки: опрос, обыск, помывка, выдача новой одежды. Во время шмона у всех, у кого были запрещённые правилами внутреннего распорядка вещи – полотенца, тренировочные штаны и даже нестандартное термобельё – были изъяты сотрудниками администрации. Взамен навсегда утраченному выдали новенькую форму, современный тепляк, зимнюю куртку нового образца и даже варежки с зимними ботинками, что по сравнению с «трёшкой» выглядело как нонсенс.

Барак карантинного отделения находился в противоположном от бани дальнем углу зоны рядом с бывшим домом для «обиженных», долгое время функционирующем в ЛИУ-7. Здание карантина вместе с прилегающей территорией были намного больше по размеру, чем на «трёшке». Спальное помещение вмещало до 30 человек, плюс большая комната с рядами откидных кресел для просмотра телевизора, вместительная кормокухня, работающая строго по часам с соответствующей вывеской при входе, и достойным туалетом с умывальниками, оснащёнными чистенькой, современной и недорогой сантехникой. На кухню согласно правилам внутреннего распорядка можно было заходить только с 12:00 до 12:30 и с 16:00 до 18:00, в остальное время дверь туда была закрыта. Телевизор тоже включался только в определённые часы и выключался строго по расписанию. Что смотреть осужденным, естественно, решали на вахте, поэтому пультом от телевизора можно было только регулировать громкость. Зато, в отличие от обычных исправительных колоний, днём в ЛИУ был «мёртвый час», когда все должны были раздеться и лечь в свои постели для отдыха. Но и тут был момент издевательства над отбывающими наказание – спать всего 1 час днём гораздо сложнее, чем два. Пока разденешься, пока ляжешь, пока заснёшь, а тут уже и подъём – отдохнуть организм не успевает, только сонливости добавляется. Причём этот дневной сон распространялся лишь на тех, кто находился в лагерных бараках, у тех же, кто работал на «промке», таких привилегий не было. Правда, в выходные дни работяги очень радовались и этому часу сна, поэтому все по-разному относились к «мёртвому часу» и его