Сад твоей лжи - Лиз Ньюджент

вину на себя и сказал, что это была моя идея. В нормальных обстоятельствах он бы вскипел от чего-то подобного, но в тот раз просто со злобным бормотанием ретировался. Уверен, он считал Хелен нахальной девицей, но, наверное, просто успокоился, что у меня есть подружка. Насколько я понял, маме он про водку не сказал. Хелен было все равно.

Наконец, 19 декабря, начались рождественские праздники. У меня были смешанные чувства по поводу долгожданных каникул. С одной стороны, больше не приходилось терпеть травлю, но с другой – все суды были закрыты, и папа бывал дома гораздо чаще. Я нервничал из-за него. К тому же у меня была небольшая проблема с успеваемостью. С тех пор как у нас на пороге объявилась полиция, я забросил домашнюю работу и повторение. Я никак не мог сконцентрироваться на учебе, занятый мыслями о том, что живу в одном доме со лжецом и, возможно, убийцей.

Я подумывал подделать табель об успеваемости. У меня это хорошо получалось. В старой школе я делал это для друзей, но в «Сент-Мартин» стал использовать свой талант, чтобы спасаться от побоев. Я подделывал записки от родителей, табели, железнодорожные билеты. Была одна попытка заставить меня подделать десятифунтовую банкноту, но когда она закончилась неудачей, как я и предупреждал, меня побили. Я решил не врать насчет табеля, но боялся реакции отца.

Я уже разочаровал его тем, что был неспортивен и не любил регби или гольф. Однажды он заставил меня пройти девятнадцать лунок вместе. Я никогда не умел с ним общаться, да и мяч не мог отбить дальше, чем на три ярда. Во время этой самой поездки я заставил его краснеть перед другом. Это был выезд «отцов с сыновьями», который, конечно же, предложил его приятель, состоявший в более престижном гольф-клубе. Второй сын был гораздо младше меня, но я опозорился, грохнувшись в обморок на четвертой стартовой зоне, так что меня пришлось укладывать на гольф-кар и вести обратно в клуб. Когда Чертов Падди Кери сделал свое черное дело, папа отказался от членства в гольф-клубе, заявив, что у него нет на это времени. Нет худа без добра.

Но мне всегда удавалось приносить хорошие оценки. А теперь ничего не мешало ему на меня сорваться. И я не был уверен, что смогу проконтролировать собственную реакцию, если он слетит с катушек. Конечно, мама попытается все уладить и скажет, что четверки и тройки – это тоже неплохо.

Я отдал голубой конверт отцу в первый же день каникул, чтобы быстро отстреляться и покончить с этим. Он равнодушно его открыл, и я следил за ним в тревожном ожидании, но, когда отец пробежался по табелю глазами, мне не показалось, что он хоть сколько-нибудь разозлился.

– Где все пятерки? Ты скатился, – сказал отец.

После него табель взяла мама.

– Господи, Лоуренс! – сказала она, дочитав до конца. – Это не катастрофа, милый, но что с тобой случилось? – И, прежде чем я успел ответить, продолжила: – Все из-за этой девочки. Она тебя отвлекает. Когда ты с ней, об уроках и речи нет.

– Ее зовут Хелен, – пробормотал я.

– Не огрызайся на мать, – прорычал вероятный убийца/похититель, но потом вышел из комнаты и больше про это не упоминал.

Мама прочла мне лекцию: теперь она будет за мной присматривать, и я смогу нагнать и вернуться к пятеркам за рождественские праздники.

– Конечно, это моя вина. Я знала, что от этой девочки будут неприятности, как только услышала о ней. Надо было положить этому конец еще тогда.

Я собрался с силами, позвонил Хелен и сказал, что нам с ней нужно немного притормозить.

– Ну и срань, – сказала она. – Ты мужчина или сопля?

Я не ответил на этот вопрос.

Маму волновало, что папа выглядит все более больным и постаревшим. Я пытался не думать об этом, но успокоиться не мог. Мама сказала, что мы должны быть с ним поласковее и ничего от него не требовать. Она призналась, что у нас есть серьезные финансовые проблемы, но отец отказывается их с ней обсуждать. Я не опровергал мамины опасения и даже настаивал, что мой слишком маленький школьный блейзер еще вполне ничего и вовсе не обязательно покупать мне новый на оставшуюся половину учебного года. Она признавала, что мы просто не можем позволить себе все необходимое.

Я никогда не видел, чтобы у отца расстраивались нервы. Нервы и депрессия скорее были слабостями мамы. Он все сильнее изводился с каждым днем, а я понимал, что, возможно, был единственным, кто знал истинную причину его страданий.

На Рождество мне исполнялось восемнадцать. Мы с Хелен обменялись подарками накануне, когда она зашла в Авалон. Хелен сказала, что со мной дешево встречаться, ведь нужно покупать только один подарок на день рождения и на Рождество. Это была футболка со «Звездными войнами» (мы тогда уже посмотрели «Империя наносит ответный удар»), но я не отважился мерить ее при ней. Сказал, что она отлично подойдет на лето. Как я и подозревал, она оказалась мне мала. Я подарил Хелен пару серег из цветного стекла. Она сказала, что они очень симпатичные и она уже давно собиралась проколоть уши.

Я подбивал клинья к Хелен, чтобы снова заняться сексом, но она назвала меня мерзким. Она столько раз била меня по руке, что та покраснела. Такие у меня и остались воспоминания о том кануне Рождества: я пресмыкаюсь, она отбивается.

Большой день начался как обычное семейное торжество. Мы ели в столовой, а не на кухне. На столе, устланном белоснежной льняной скатертью, стоял хрусталь, а папа впервые с… скажем так, определенного времени пытался быть на коне. Он натужно изображал оживление и веселость и зачитывал все те же унылые шутки из рождественских хлопушек, что мы слышали каждый год. Он похвалил еду и, хотя его это сильно покоробило, проигнорировал наваленную у меня на тарелке гору. Я решил воспользоваться преимуществом Рождества, совмещенного с днем рождения, и съел целую коробку конфет. Они оба удержались от комментариев.

Мы открыли наши подарки. Помимо прочего, я получил сборник лучших песен Рода Стюарта, который действительно очень хотел. Маме я купил подвеску для браслета. Я дарил ей по одной каждый год. Это была крошечная фигурка балерины. Мама в детстве занималась балетом и подростком могла бы поехать учиться в Лондон, но отказалась, потому что слишком боялась заскучать по дому. Мама никогда никуда не ездила. Для нее невыносимо было покинуть Авалон дольше чем на день. Когда ей было двенадцать,