Браконьерщина - Игорь Александрович Кожухов

следующий день сделки и никогда не обманывал. Работал он на красивом, всегда чистом уазике, загружая рыбу только в прицеп. И хотя за весом следил тщательно, рыбу руками почти не трогал, объяснив свою позицию:

– Мне нужно здесь товар взять, там отдать. И руками её мять совсем неохота, лучше тебе переплачу.

Оказалось, он был преподавателем в институте или в техникуме, точно не узнавал. А почему он занялся непривычным для себя попутным бизнесом, скоро выяснилось.

Проверялся я каждый день, приезжал он два-три раза в неделю. И однажды, в конце ноября, приехал не один, а с молодой девушкой и, словно в перевес ему, живой и азартной.

Представил он её просто, поразив и заставив завидовать:

– Лада, Ладочка, жена моя. Захотела вот полюбопытствовать, где же это я зарабатываю денег ей на конфетки и бантики. И даже обещала, если поймёт стратегию, поучаствовать в бизнесе.

Она сразу стала интересоваться всем, словно заранее была уверена, что её Ёсика обманывают.

– А куда вы записываете свои сделки? Как потом сводите цифры, нельзя же всё в уме – вдруг какие споры, претензии?

Стараясь не показать, что она мне нравится, довольно жёстко ответил.

– До вас ни споров, ни претензий не возникало. Желание есть – пишите, мне не надо. Всё устраивает, а отчитываюсь только перед собой.

– Вам везёт. Однако для порядка я этим буду заниматься сама. Надеюсь, хуже не будет.

Я, уже злясь на Иосифа, взвесил рыбу и, составив ящики в прицеп, ждал, пока он отсчитывал деньги.

– А нельзя рассчитываться за эту партию при закупке последующей? Так же будет правильнее. – Она записывала цифры в маленький блокнотик, остановилась передо мной, красиво и кокетливо дуя губки.

– Нет. Тут ценится «деньги – товар». И никак иначе… – Я застегнул карман, показав, что разговор окончен, но, тянув время, не уходил, наблюдая, как девушка легко и ловко, заманчиво улыбаясь, садится в машину.

Дома, пересчитывая прибыль и вспоминая ситуацию, не сдержался – чучело!.. Но какое всё же красивое, оставившее в душе волнующую растерянность.

Теперь, на зависть всем, несколько раз подряд за рыбой приезжала она сама. До смешного тщательно просматривала рыбу, тыкая в чешуйчатые тушки тонким пальчиком и палочкой приподнимая плотные жабры судаков. А я вдруг сам, накидывая рыбу в ящики, стал перепроверять товар, чтобы Иосиф был уверен в её компетенции, а, следовательно, отпускал одну. Совсем перестал торговаться, хотя осенью рыбаки поднимали цены. Сначала неосознанно, а потом уже специально после рыбалки сразу рвался домой и торопил помощников с выбором сетей. Дожидаясь её, долго сортировал рыбу по размеру и названию, всяко пытаясь подольше затянуть нахождение девушки здесь. Лада разговаривала мало, вопросы задавала по делу, а ответы слушала внимательно, склонив голову и неотрывно смотря на собеседника…

Меня тянуло к девушке всё сильнее, хотя за её короткие приезды даже не успевали поговорить о чём-то, кроме дела, сейчас нас связывающего.

В начале декабря, в очередной приезд, она вдруг разоткровенничалась, медленно считая деньги и выкладывая по одной бумажке на стол.

– У мужа завтра день рождения, сорок лет! – И, не дав мне слова, продолжала: – Да, он на пятнадцать лет старше меня… И любит, говорит… И доверяет, говорит… А ещё у него жена бывшая и две дочки, которых он тоже любит. Потому завтра они будут у нас, по-другому никак… Только знаешь, как-то вдруг обидно, даже плакать хочется, будто бы на второй план меня отодвинул: потерпи, родная, мы тут попразднуем! А ты уж, Лада, ладно, немного позже, время у тебя есть… – Она растерянно улыбнулась, положив последнюю купюру, подняла на меня мокрые глаза. – Вот как-то так…

Я, поняв, о чём она говорит, всё равно не смог сознаться, что тоже не один. Сразу оправдав себя за воровство, обнял её и, не найдя других слов, выдавил:

– Оставайся. Скажешь, рыбаков ждала. А утром уедешь засветло.

Она, прикрыв мне ладонью рот, покачала головой:

– Не ври себе, ты лучше, по-моему. И я приеду, потом, возможно, совсем скоро.

Лада легко шевельнула плечами, я опустил руки, и она неторопливо вышагнула за дверь.

* * *

Десятого декабря подвела техника. Ночью встал такой мороз, что большеколёсную «макарашку» не глушили, накрыв её с мотором брезентовой палаткой. Мотор работал, как часы, но, как всегда неожиданно, словно подавившись холодным бензином, заглох. И пока мы доставляли выбранные сети, масло в коробке замёрзло так, что было проблемно провернуть кикстартёр. Только появившийся в продаже китайский газ, в цветном алюминиевом баллоне, застыл, едва я достал его из внутреннего кармана. Торопясь, сделали факел, навернув рваную портянку на кусок отломанной от санок доски. И когда он лениво, будто смочен подсолнечным маслом, а не бензином, разгорелся, немного испуганный мой временный помощник, соседский Ванька, закричал: «Ура, ура, ура!»

Разогрев огнём коробку, с большим трудом смогли завести мотор. Застывшая техника, словно склеенная морозом, нехотя поехала, и я, боясь, что на малых оборотах мотор заглохнет, не сбавлял газ. Когда же, в отчаянии поминая Бога, вползли из-под берега в улицу деревни, онемевшего от холода тела я уже не чувствовал. Ванька, просидевший всю дорогу укрывшись в санях, чувствовал себя прекрасно, и я, попросив его разложить улов по местам, пошёл в дом, еле сдерживая крик от боли в застылых мышцах.

Раздеться сразу не смог и просто лежал посередине кухни. Минут через десять заломило простылые руки. Не в силах терпеть, выпил полстакана водки и натёр ей же руки, с трудом снял верхнюю одежду. Заправив печь, выпил ещё, что-то съел и, совсем хмелея, разжёг огонь. Поняв, что Ванька сегодня уже не зайдёт, дополз до дивана и, не раздеваясь, упал спать…

Утром ожидаемо болел, чувствуя, как тело то стынет, словно обложенное льдом, то горит, как в бане.

С трудом поднявшись, сглотил несколько таблеток из пакетика с надписью «от простуды», собранных мне по осени матерью, и, запив их чуть тёплой водой из чайника, снова лёг.

Потом снилась боль. Кто-то мне заламывал руки, выворачивая воспалённые суставы, кто-то скакал на груди, заставляя, давясь, кашлять, кто-то стучал чугунным кулаком по голове. И ещё что-то жуткое чиркало перед лицом зажигалкой, вгоняя в мозг искрящие сполохи. Я просыпался, плача от боли, и снова засыпал, боясь, что теперь уже навсегда…

Когда очнулся в очередной раз, надо мной стояла Лада. Не веря глазам, спросил об этом, но она молчала, трогая руками голову и грудь. Потом проглотил сладко-горькое питьё, ощущая лицом и телом тёплую влагу. Потом спал.

Проснулся от чьего-то присутствия в доме, уже не испытывая боли. Напротив стоял Ванька и обрадованно увидев, что я открыл глаза, торопливо заговорил:

– Ну, ты, дядька, даёшь!.. Я тоже промёрз, хотя не так, конечно. Мать из дома не пускала, говорит, что ты меня угробишь с этой рыбалкой… А я не думал, что ты так слёг, думаю, зайдёшь. А эта приехала вечером, говорит, ты совсем плох… попросила печь растопить да посидеть здесь, вдруг чё! Сама обещала вернуться сегодня, я ей рыбу-то свешал и сгрузил. В общем, ты вставай иногда, в печь подбрасывай, я дров натаскал много. А то пришёл, тут вода застыла… – Он, не дожидаясь ответа, оделся и вышел, по-хозяйски прижав дверь плечом.

С трудом встал: старый советский будильник показывал пять часов, но утра или вечера, не понимал. Слабость была такой, что, пройдя от дивана