За стеной - Валентина Каримова

class="p1">На этот раз свидание закончилось довольно быстро. На прощание Павел обнял меня, после чего мы разошлись в разные стороны. Я всё-таки почувствовала лёгкое сожаление, но подсознательно понимала, что это всего лишь минутная слабость.

Дома я устало опустилась в кресло и снова уставилась на расковырянную стену.

Это не Павел. Невероятно, но Доброжелатель и Злодей не он. Его сегодняшнее признание перечеркнуло жирной красной чертой главный мотив, который я ему приписала. Кто тогда?

Я взяла в руки листок, на котором записывала всех подозреваемых, и написала: «3. Павел», после чего зачеркнула этот пункт.

Чувство какой-то тяжёлой, щемящей безнадёжности накрыло меня. Подумалось, что я никогда не смогу разобраться и узнать правду. Печально, но нормально жить дальше, не поняв, что к чему, я уже не могла. Нужно было опять начинать всё заново…

Кто может быть под цифрой 4? Понятия не имею. Вернуться пока к рассмотрению Кости и Машки? Снова прокручивать в голове разрозненные факты и подозрения, подгонять их под эти кандидатуры уже не было сил… Всё казалось бессмысленным.

Ближе к рассвету я так и уснула, скрючившись в кресле с зажатым листом бумаги в руке.

Утро началось с неожиданного озарения. Размяв затекшие мышцы и выпив крепкий кофе, я впервые за последнее время задалась мыслью: почему кто-то решил свести меня с ума именно таким образом — через звуки? Надо признать, это очень необычный способ. И, как ни странно, он сработал. Злодей каким-то образом должен был предугадать мою реакцию, иначе бы это всё не имело смысла.

Кто мог знать, что у меня хороший музыкальный слух? Кому было известно, что моя бабка, лежачая после инсульта, долбила в стену палкой, чтобы позвать меня? Кто мог знать о смерти моей матери? Тот, кто всё устроил, несомненно о многом был в курсе и рассчитывал разбередить мои старые, забытые триггеры.

Теперь можно вычеркнуть и Костю, и Машку. Им я никогда не рассказывала о своей семье, отделываясь общими фразами, что все мои родные уже умерли, и что вот так мне не повезло.

Первым на ум пришёл Лев Эдуардович — психиатр, к которому я раньше обращалась за помощью. Здравый смысл подсказывал, что он не может быть Злодеем: во-первых, врачебная тайна, во-вторых, у него просто нет мотива, в-третьих, он уже довольно стар. Но я упрямо решила рассматривать все, даже самые неочевидные версии, поэтому набрала номер, который, к своему удивлению, легко вспомнила. Уже через пару минут мне стало известно, что Лев Эдуардович умер два года назад.

Послонявшись по квартире без всякого толка, я вдруг вспомнила про свои дневники, которые вела в рамках терапии. Мне захотелось перечитать их. Кто знает, может, там найдётся подсказка? Я почти не сомневалась, что Злодей — кто-то из моего прошлого. Кто-то давно затаивший обиду и почему-то только сейчас решившийся действовать.

Быстро собравшись, я покинула квартиру, и уже через полчаса выехала на шоссе. Навигатор показывал, что в пункт назначения прибуду вечером, примерно через два часа.

Мой родной город я не любила всей душой, считая замшелой провинцией. Один его вид — низкие старые дома, алкаши во дворах на лавках, никуда не торопящиеся и безвкусно одетые люди, обшарпанные магазины с яркими нелепыми вывесками, мусор по обочинам дорог — нагонял на меня тоску. Население здесь не превышало пятнадцати тысяч человек, почти все знали друг друга если не хорошо, то хотя бы шапочно через какого-нибудь общего знакомого или соседа. С детства я мечтала поскорее выбраться в областной центр, что и сделала, как только появилась такая возможность.

Теперь, стоя на светофоре у въезда в город и смотря по сторонам, я ощутила знакомую гамму чувств: уныние и брезгливость.

Дом моей бабки, старый и неуютный, располагался в пригороде. Мне предстояло пересечь городок по главной улице, чтобы до него добраться. Её дом — это всё, что у меня осталось в память о детстве и юности, единственная ниточка, которая пока не оборвалась и всё ещё связывала меня с этим городом. После смерти бабки я могла бы продать дом и участок, но не сделала этого. Не из-за того, что они мне дороги, а потому, что в доме хранилось много моих старых вещей, включая и дневники, которые я почему-то не готова была уничтожить. Мне всегда казалось, что когда-нибудь позже я захочу к ним вернуться и перечитать… похоже, так и случилось.

Свернув с главной дороги на просёлочную, я ещё немного проехала по подмёрзшей грязи и остановила машину у знакомых до боли ворот. Вокруг уже стемнело. У соседского дома горел фонарь, но его свет едва доходил до бабкиной калитки. Где-то вдалеке истошно залаяла собака, к которой тут же присоединились её сородичи из других дворов.

Я поёжилась, накинула на голову капюшон пальто. Затем отперла калитку и направилась к дому, освещая себе путь фонариком на телефоне.

Ключи от дома всегда хранились в тайнике — небольшом зазоре под крышей позади террасы. Воровать в доме было абсолютно нечего, кроме мебели-рухляди и оставшихся ещё с бабкиной юности вещей, поэтому я не стала менять дверь и замки на более надёжные, переезжая в город. Посветив в щель, я убедилась, что ключи на месте, и вскоре вошла в дом. За зиму он основательно промёрз; мне даже показалось, что внутри холоднее, чем на улице.

Немало повозившись с электрощитком, я всё-таки включила электричество. Тусклый свет озарил кухню: каждая поверхность была покрыта толстым слоем пыли. Что ж, я не сомневалась, что ночевать мне сегодня предстоит в гостинице.

Не желая долго здесь задерживаться, я решительно прошла в комнату, где стоял старый письменный стол. Один из его ящиков закрывался на ключ, туда я и положила на хранение несколько исписанных тетрадей. Ключик нашёлся там, где и был спрятан — в серванте, в одной из чашек сервиза советской эпохи с яркими розами и золотым обрамлением.

Выдвинув ящик, я нахмурилась — внутри было пусто.

— Элементарно, — сказала я вслух и опустилась на стул. — Он просто украл дневники…

* * *

Дневник:

Мама… С самого детства помню это странное ощущение: она может быть рядом — в одном доме, даже в одной комнате, — но при этом бесконечно далеко.

Отец и няня всегда говорили мне, что мама болеет, плохо себя чувствует, и просили «не мешать» ей.

Мне хорошо запомнилось, что в те редкие моменты, когда удавалось немного побыть с матерью, я удивлялась резкой смене её настроения: она могла заразительно хохотать из-за ерунды, а потом вдруг резко замкнуться в