За стеной - Валентина Каримова

Не помню, чтобы я когда-то делилась с ней чем-то для меня важным, спрашивала совета или плакала у неё на коленях. Обо мне заботилась, играла со мной, кормила, утешала и отводила в садик няня. Бабка — мать отца, тогда тоже почти не принимала участия в моей жизни.

Иногда, в случайно подслушанных разговорах взрослых между собой, я слышала непонятные мне слова: зависимость, наркодиспансер, дурка… Я боялась спрашивать у отца, о чём речь, на интуитивном уровне понимая, что разговоры эти предназначались не для моих, детских, ушей.

Отец много времени проводил на работе, а когда был дома, всегда напоминал, чтобы я маму не тревожила и объяснял, что она нездорова, что ей нужно много отдыхать. Что ж, со временем я приняла это.

Когда мне было лет шесть, мать однажды перебудила весь дом своим истошным криком. Отца тогда почему-то не было дома. Мы с няней бросились в комнату матери и увидели картину, которую я не могу забыть по сей день.

Мама выглядела обезумевшей: глаза вытаращены от страха, волосы всклокочены. Прижимаясь к изголовью кровати, она зажимала одной рукой рот, а второй указывала в сторону шкафа напротив.

— Что? Что случилось? — задыхаясь, крикнула няня, застыв на пороге.

— В шкафу! — дрожащим голосом сказала мама. — Он там, он скребётся! Он пришёл за мной! Вы слышите? Слышите эти чёртовы звуки?!

Няня позвонила отцу, потому что мать, как заведённая, повторяла одно и то же, не реагируя на её просьбы. Тот прислал каких-то врачей, которые силой вкололи укол, после которого она проспала больше суток.

После этого случая мать то находилась дома, то в какой-то лечебнице. Теперь я понимаю, что, скорее всего, в психбольнице.

Однажды весной, когда её временно вернули домой, мать решила свести счёты с жизнью. Мы с няней обнаружили её, висящую под потолком, когда вернулись из школы. Мне было семь лет.

Глава 7 Четвёртый подозреваемый

В гостиницу, единственную в городе, заселилась без проблем — почти все номера пустовали. Зайдя в свой и уныло оглядевшись по сторонам, я включила ночник и легла прямо в свитере и джинсах поверх покрывала на кровати.

Итак, кто мог украсть дневники? В том, что их украли, сомнений нет, как и в том, для чего это было сделано. В голову, как нарочно, не приходили дельные мысли, кроме одной — это кто-то близкий, знакомый мне с детства. Чтобы забрать дневники, Злодей должен был знать об их существовании, ну или хотя бы о старом доме моей бабки, чтобы хорошенько пошарить там.

После того, как отец получил заслуженный срок и отправился в места не столь отдалённые, у него конфисковали имущество — наш большой загородный дом, его автомобили, счета в банках, долю в компании.

Бабка нехотя забрала меня к себе в двухкомнатную хрущёвку в городе. Каждое лето квартира сдавалась квартирантам ради дополнительного дохода, а мы на это время переезжали в деревенский дом.

Когда с бабкой случился инсульт, мне пришлось снова переехать в деревню, а городскую квартиру сдавать — на лекарства и уход требовались деньги. Вступив позже в наследство, я, не задумываясь, продала квартиру, а личные вещи, которые решила оставить, перевезла в деревенский дом на бессрочное хранение. В город, в новую жизнь тащить этот хлам мне не хотелось. Но и выбросить не смогла.

Кто знал о дневниках? Получается, только я и бабка. Никому из знакомых и друзей я не рассказывала, что лечусь у психотерапевта. Это не тот факт, которым хочется делиться. Могла ли бабка рассказать кому-то об этом? Наверно, могла, но теперь я уже вряд ли узнаю наверняка.

Тому, кто знал о дневниках, нетрудно было догадаться, где их искать, раз городская квартира бабки продана.

Роза Михайловна! Бабкина сиделка. Она знала и о городской квартире, и о деревенском доме, потому что постоянно тогда была рядом и даже помогала нам с переездом. Теоретически, Роза Михайловна, наверное, могла каким-то образом сунуть свой нос в ящик стола, где я тогда хранила свои записи, и ознакомиться с ними. Допустим. Но что потом? Она сама воспользовалась ими или передала кому-то?

Ночь прошла в раздумьях, я почти не спала и, как только часы показали девять утра, быстро собралась и отправилась к дому сиделки. Её номер телефона я давно удалила, и другого варианта с ней встретиться, кроме как наведаться в гости, у меня не было.

От гостиницы до старых двухэтажных домов, где, как я помнила, жила Роза Михайловна, можно было добраться пешком за двадцать минут. Свернув во двор нужного дома, я удивилась: за столько лет здесь абсолютно ничего не изменилось. Грязь, асфальт в колдобинах, старая ржавая горка, рядом песочница с облупившейся краской. Не хватало лишь белья на верёвке — видимо, просто не сезон.

Дверь подъезда была открыта настежь. Наверное потому, что никому не хотелось дышать царившим там застарелым смрадом. Сунув нос в шарф, я быстро поднялась на второй этаж и надавила кнопку звонка. Открывать никто не торопился, пришлось уйти ни с чем. Выйдя из подъезда, я вдохнула полной грудью свежий весенний воздух и заметила старичка с подозрительно опухшим лицом и красным носом, сидящего на лавке.

— Здравствуйте! — громко сказала я. — Не знаете, Роза Михайловна Королькова здесь ещё живёт?

— Не, — замотал головой дед, забыв поздороваться. — Уж лет пять как схоронили. Померла она.

Я замерла в растерянности, а он, видимо, обрадовавшись внезапно возникшему перед ним собеседнику, продолжил:

— Спилась наша Роза. Это дело любила… — Он щёлкнул себя по шее. — Бабы трепались, что палёнку употребила, оттого и отдала Богу душу… Слушай, а у тебя сотки взаймы не найдётся? Или, хотя б, полтинника?

Развернувшись, я пошла прочь, слыша за спиной бормотание деда. Единственная зацепка растворилась, как дым. Что делать дальше — одному Богу известно.

В гостиницу возвращаться не хотелось, и я пошла по серым унылым улицам. Сегодня наконец начало теплеть. Под ногами образовалась каша из льда и воды, и очень скоро мои модные ботильоны промокли. Не хватало ещё разболеться.

Остановившись, я огляделась в поисках подходящего места, чтобы вызвать такси, и вдруг обратила внимание, что за забором моя музыкальная школа.

Надо же, у местных чиновников наконец-то дошли до неё руки — здание радовало глаз отремонтированным фасадом. Я училась здесь по классу фортепиано пять лет, но никогда не любила это занятие. Мне хватило духу бросить музыкалку, когда до её окончания оставалось всего три года.

Ведомая