Записки начальника парижской тайной полиции - Эжен-Франсуа Видок

– Я выпью ее, – сказала Эмили.

– Это с какой стати?

– Вы шутите! За нее заплачено! – (Пьет.) – Что это такое? Там, кажется, мухи были!

– Ничего, – заметил я, – это развеселит твое сердечко.

– А, это ты, Жюль! Какими судьбами попал в наши края?

– Я узнал, что ты здесь. Дай, думаю, зайду проведаю супругу Гото и мимоходом заплачу ей за угощенье.

– Агата, – скомандовала Бариольша, – подай водки! – И Агата, по обыкновению делая вид, будто спускается в погреб, побежала в кабак и принесла литр вина, от которого мимоходом отлила добрую четверть.

– Ишь ты, как расщедрился, – сказала мне Эмили, пока я наполнял ее стакан. – Спасибо, брат Жюль.

Она была очень рада, что я предложил ей промочить горло, но это был только первый шаг, чтобы заручиться ее доверием. Надо было незаметно навести ее на статью ее неудовольствий, на Гото. Я довольно искусно избегал резких переходов, чтобы не внушить ей никаких опасений. Прежде всего я начал с жалоб на свою судьбу. Такого сорта женщины любят вторить разным иеремиадам. Я видел, как многие из них заливались слезами при второй рюмке, а при третьей я становился их лучшим другом, и тогда они с готовностью выкладывали наружу все, что накопилось у них на сердце, – что у кого болит, тот о том и говорит. Эмили, которая в течение дня молча глотала слезы и затаивала грусть, не замедлила излить свои жалобы на неверность Гото и на своих соперниц.

– Хорош же гусь твой Гото! Стоит ли после этого любить его! Изменять тебе для какой-нибудь Фелисите! Между нами, Фелисите тебе и в подметки не годится, и я бы, клянусь честью, отдал предпочтение тебе.

– Ну полно насмехаться, Жюль! Я хорошо знаю, что Фелисите смазливее меня рожей, да что в этом толку, коли сердце у меня не в пример добрее; помнишь ты, как я ублажала его, изменника, да таскала ему гостинцев в каземат: уж по этому можно судить, хороша ли я была к нему!

– Что касается этого, так это сущая правда: ты о нем заботилась, я могу это засвидетельствовать.

– Неправда ли, Жюль, я на все была готова? А он-то, подлец… после этого лезьте из кожи вон для человека, уж я ли для него не вела себя как следует? Кажется, меня ни в чем упрекнуть нельзя было; законная жена, венчанная, и та, кажется, больше того не сделала бы.

– Правда, того бы не сделала.

– И потом это еще не все. Он знает, что я от него рожаю детей, это он отлично знает. Пока он корпел пятнадцать месяцев в кутузке, разве я рожала без него? Не сущая ли это правда? Уж это ли не добродетель? Пусть поищет другой такой, которая давала бы ему по десяти су, когда ему только вздумается! Ему бы следовало не забывать этого.

– Ты права, уж Фелисите не стала бы давать ему денег.

– Фелисите! Да она лучше бы пропила их, коли могла бы. Но таких-то всегда больше любят. – (Она вздыхает, пьет и вздыхает снова.) – Уж коли мы здесь вдвоем с тобой, признайся ты мне – видел ты их вместе? Скажи правду, клянусь тебе честью Эмили Симонэ, с места мне не сойти, лопни мои глаза, пусть меня поймает первый, кого я обобрать захочу, – все, что ты скажешь, не передам ему ни за что, рта не раскрою.

– Ну что же тебе говорить, все вы бабы болтушки!

– Честное слово, – (принимая торжественный вид), – клянусь прахом умершего отца…

Эта клятва существует только у Цирцей низшего разбора. Откуда они почерпнули ее? Может быть, какая-нибудь прачка клялась прахом своей матери, но клясться прахом отца! Эти слова загадочнее, нежели туманный призрак, от которого содрогался Фонтенель. Они заключают в себе целую монографию. В устах женщины, которая претендует на честность, они всегда некстати, так и хочется ответить ей: знаю тебя, прелестная маска. Клятва эта, принимая во внимание множество лиц, которые ее произносят, всегда казалась мне до того смешной, что я никогда не мог слышать ее, не улыбнувшись невольно.

– Смейся, смейся, – сказала Эмили, – удивляюсь: что тут смешного? Постыдись хоть смеяться-то. Впрочем, с тобой толковать нечего, ты ничему не веришь. Пусть я буду самой последней тварью на земле, клянусь всем святым, жизнью моего ребенка, – такой клятвы я никогда не произношу, – пусть на меня обрушатся все несчастья, а все-таки не проговорюсь ему. – И в то же время она плюнула и, перекрестившись два раза, сказала: – Вот видишь, Жюль, уж, кажется, так верно будет, как будто сам нотариус скрепил.

Во время этого разговора наша водка вся вышла и была заменена другой бутылкой; чем больше мы пили, тем больше Пенелопа моего приятеля становилась настойчивой и все уверяла меня в своей скромности.

– Голубчик, Жюль, что тебе стоит сказать; обещаю тебе, что он ни словечка не узнает.

– Ну, что уж с тобой делать, ты девка хорошая, так и быть, уж скажу тебе кое-что, только смотри, чур, держать язык за зубами, а не то беда; ведь Гото мой друг, слышишь ли?

– Ты ничем тут не рискуешь; когда мне что-нибудь доверят – я могила.

– Ну так слушай! Сегодня вечером я отправился в Елисейские Поля и видел твоего дружка с Фелисите; они поспорили: она твердила, что он поместил тебя в своей комнате в Сен-Пьер-а-Беф… А он клялся, что это все неправда, что с тобой он все покончил. Ты понимаешь, что при ней я не мог не поддакивать ему. Вот они и помирились; поговорили мы еще немножко, и я вывел заключенье, что, вероятно, они сегодня ночуют вместе с Фелисите в меблированных комнатах на площади Пале-Рояля.

– Ну уж это неправда, и быть не может, я знаю, что он сегодня с друзьями.

– С Кафеном, Бершье и Линуа? Гото мне говорил об этом…

– Неужели говорил? А как же он наказывал мне не говорить тебе ни слова. Вот ведь какой он, а потом случись с ним какая беда, так мне же будут колотушки…

– Уж не трусишь ли ты? Я никогда еще не подводил друга. Хотя я и шпион, так все-таки у меня чувство есть.

– Знаю, знаю, голубчик Жюль, что ты попался в чертову роту только потому, чтобы не вернуться в луга (каторга).

– Как бы там ни было, но если уж кому насолить, то никак не Гото.

– Ты прав, мой милый, никогда не следует подводить приятеля; а мой-то куда отправился со своей павой?

– Хочешь знать, так я скажу тебе: они отправились