Первый выстрел - Анна Васильевна Дубчак

угол, в тихое и не просматриваемое камерами место, достал зажигалку и поджег маленький кусочек пластика. Симка свернулась от пламени, затем скукожилась, почернела, и когда остыла, я ее просто раскрошил пальцами.

После этого, вернув в телефон родную симку, я сел на маршрутку и поехал в больницу. Я примерно знал ее местонахождение, как-то раз мы туда ездили вместе с Кларой навестить ее приболевшего мужа.

Но как спросить про эту женщину в регистратуре больницы? Кем представиться? Или же им там до лампочки, кто спрашивает? Но если все же ранение как бы криминальное, тем более огнестрел, то могут и обратить внимание на подростка с озабоченным лицом. Ладно бы я был взрослым, мог бы представиться родственником, к примеру. Но мне тогда было всего тринадцать лет, кем я мог бы назваться? Сыном? А вдруг женщина пришла в себя и ее сейчас допрашивают, а тут я, сын! Иди-ка сюда, дорогой!

Я трясся от страха. Но и уходить не собирался, пока все не узнаю.

Совершенно растерянный и напуганный, я присел на одну из длинных белых скамеек и стал думать, как мне быть дальше. Что предпринимать. Наконец, решившись, я подошел к женщине за регистрационной стойкой и спросил прямо в лоб, рассчитывая, что если мой вопрос вызовет у нее подозрение, то просто выбегу из больницы, да и все!

— Скажите, вот сегодня к вам сюда привезли женщину с огнестрелом, ее ранили… Как ее фамилия? Мне очень надо знать…

— Минуточку, — даже не глядя мне в лицо, женщина принялась листать журнал. — А, вот, нашла.

— Она жива, с ней все в порядке?

Но на этот вопрос я ответа не получил, потому что в холл ворвалось, похоже, целое семейство, человек пятнадцать, с целью узнать состояние родственника, внезапно загремевшего в больницу и теперь ожидавшего операцию. Стоял шум, гвалт, люди, в основном пожилого возраста, перебивая друг друга, постоянно называли фамилию заболевшего, кажется, Кириллов.

Мне не оставалось ничего другого, как вернуться на скамью и дожидаться удобного случая вновь обратиться к регистраторше со своим конкретным вопросом, жива ли Лебедева.

Не помню, сколько времени я провел на этом этаже, наблюдая за тем, что происходит вокруг меня, и понимая, что попал в преддверие самого настоящего ада, где там, за стенами и выше меня, на этажах, люди болеют, страдают и умирают.

И там же я совершенно случайно познакомился с моим ровесником, мальчишкой, который так же, как и я, подойдя к регистраторше и спросив о состоянии своей матери, отошел от нее, пятясь, с закрытыми глазами, и мне пришлось даже подхватить его, чтобы он не зацепился своими огромными кроссовками о порог и не упал.

— Что случилось? — спросил я его.

— Мама… Она умерла. Только что узнал.

Я почувствовал, как все мое тело покрылось мурашками. Волосы на голове зашевелились, словно мне только что сказали о смерти моей мамы. Господи, я тоже закрыл глаза, мысленно уже оказавшись у гроба, где лежала моя красивая мама, но только почему-то с белым, словно сильно напудренным лицом и плотно закрытыми глазами. Вот горе-то, горе!

— Как ее фамилия? — спросил я, сам не зная зачем.

— Лебедева, — проговорил мальчишка, не глядя на меня.

И тут меня словно ударило током. Да, я знаю эти ощущения, когда тебя бьет током. Когда-то со мной это уже случалось. Как-то под Новый год, когда уже не терпелось нарядить елку и мы украсили ее фонариками, перед сном надо было их отключить, то есть выдернуть из розетки шнур. Ну я и потянул, но не за пластиковую гуттаперчевую вилку, а за сам шнур, выдернув его таким образом (это с какой же силой я тянул!) из вилки, разъединив их. Вилка с торчащими из нее оголенными проводками все еще продолжала находиться в «пилоте», тройнике. И я по инерции сунул руку в подъелочную темень, чтобы схватиться за вилку и выдернуть ее, и попал рукой прямо в проводки… Меня пронзила такая острая и какая-то судорожно-опасная боль, что я чуть не потерял сознание!

Вот и тогда, услышав лебединую фамилию, мне стало плохо. Я — убийца. Как жить дальше? А этот мальчик? Как он-то теперь будет жить один, без мамы?

Мне хотелось его обнять и прижать к себе, наобещать ему помимо дружбы какие-то еще пока что неизвестные мне облака счастья. Я мысленно уже поселил его в своей комнате, отдав ему свою кровать, а сам разместившись на полу на надувном матрасе. Я готов был отдавать ему все свои котлеты или пироги, карманные деньги, свою одежду и даже компьютер! Да что там компьютер, я готов был даже познакомить его со своими лучшими друзьями!

— Ты сядь, сядь, — я усадил его рядом с собой на скамью, обнял его за плечи. — Ты крепись, братишка. Что уж тут поделать…

Но тут внезапно рядом с нами оказался мужчина. Достаточно еще молодой, должно быть, его отец, потому что, увидев мальчишку, он поднял его со скамьи, крепко обнял и принялся неестественно быстро, словно боясь, что он исчезнет, растает, гладить его ладонями по голове.

— Антон, ты мой хороший… Мы же знали, что так будет… Врачи сделали все, что могли. Но сердце… Оно могло остановиться еще в прошлом году, и это просто счастье, что мы оставались с мамой еще целый год…

— Его мама умерла из-за сердца? — Забыв о том, что только что готов был впустить этого несчастного, только что осиротевшего Антона в свою жизнь и даже уступить ему свою кровать и компьютер, спросил я.

— Да, — не глядя на меня и продолжая тискать своего сына, ответил вдовец. — Третий инфаркт.

Они ушли. Я вышел из больницы и еще долго слонялся, наблюдая за перемещением по больничной территории людей в белых халатах, на женщин, толкающих впереди себя тележки, в которых перевозили баки с пищей для больных, на курящих в сторонке врачей или медсестер, и думал о том, что я ошибся больницей.

Потом я снова вернулся на свой пост, на скамейку. И чуть не обмер от страха, когда совершенно неожиданно мимо меня, вынырнув из глубины коридора, прошла быстрым шагом женщина в голубом платье, в которой я узнал свою жертву. Ее левое плечо было забинтовано. Каблуки ее белых туфель звонко цокали по плиткам пола. Следом за ней бежала девушка в белом халате.

— Лебедева, стойте, вы куда? Стойте, говорю вам! Сейчас приедет полиция, вы должны дать показания!

Но Лебедева почему-то сбежала. Словно ей и не было никакого дела до того, кто ее подстрелил.

Я вернулся домой