Господин прокурор - Катерина Траум

действительно направилась в столовую. Нет, конечно же, есть после морга не хотелось совсем, но вот когда в следующий раз представится возможность закинуть в себя хоть что-то съестное, она не знала. Поэтому покорно поела среди служащих, не чувствуя вкуса еды и то и дело почесывая нос: смрад гниющего тела все еще травил его изнутри.

Обеденный час закончился слишком быстро, и пришлось возвращаться в кабинет. Опасливо приоткрыв дверь, Пейдж заглянула внутрь, но, к счастью, Киллиана еще не было, только висел на спинке кресла его прокурорский китель. Облегченно выдохнув, она просочилась к своему столу и принялась выполнять его утреннее поручение: пользуясь образцами из других дел, с помощью печатной машинки составляла протоколы с места ночного происшествия.

Господин вернулся спустя несколько часов и сразу проковылял на свое место, не глядя на помощницу. Сняв китель, он так и не надел пиджак, оставшись в рубашке с галстуком, что подчеркивало не только худощавость его фигуры, но и строгую армейскую выправку. Наверное, если бы не хромота, он бы шагал, как истинный солдат.

Пейдж спешно опустила взгляд на лист в машинке и продолжила выстукивать текст: уж это-то ей было практически родное занятие. Свежая память и записи в блокноте помогали в работе, и она не заметила, как за окном начало смеркаться. И только с закатными лучами Киллиан оторвался от изучения каких-то бумаг, которые принес с собой после перерыва, и посмотрел на стол помощницы поверх очков.

– Достаточно, мисс Эванс, – строго, никоим образом не выдавая, что в морге она перешла границу допустимого, велел его наставнический голос, остановив ее пальцы над клавишами. – Возьмите чистый лист и пишите от руки. Разборчиво.

– Что… что именно писать?

– Все, что помните и знаете. Имена подозреваемых, должности и фамилии судьи, прокурора и барристера. Обязательно – имя жертвы и полный состав семьи, а также всех свидетелей, если таковые были. Улики, которые были предоставлены и которые оказались, на ваш взгляд, сокрыты. Даты. В общем, абсолютно все, что сохранилось у вас в памяти. Сам процесс – буквально пошагово и как можно более дословно.

Пейдж подняла голову, почувствовав ком в горле. Этот парализующий взгляд поверх очков теперь виделся совсем иным – горящим. Словно мертвые угли в камине расшевелили и заставили мерцать.

– Я…. простите, не совсем вас…

– Четыре года назад, так? – уточнил Киллиан, по-прежнему никак не меняя ровного тона и получив робкий кивок в ответ. – Изнасилование, умышленное убийство и ни одного получившего наказание… Я хочу знать как. Под каким предлогом они сумели уйти. Кому заплатили. Если в этом здании есть продажная скотина, бросающая тень на всех представителей власти, включая меня самого, я вынужден вмешаться.

– Но ведь… Постойте, это не смешно, – занервничала Пейдж, чувствуя, как от его неколебимой уверенности у нее снова задергалось в груди то, что она так долго закапывала. – Вы коронный обвинитель. Это не вашего уровня дело: какая-то незадачливая еврейка, не вовремя шедшая мимо парка… Это не теракты и не международная контрабанда. Да кому есть дело…

Киллиан неспешно поднялся и подошел к ее столу – без трости, но почти идеально держа шаг. Наклонился, уперев ладони в столешницу, и Пейдж невольно откинулась на стуле, замерев под его немигающим взглядом.

– Мне. Мне есть дело до того, кто нарушает законы. Внутренние дела против недобросовестных представителей власти – мои прямые полномочия. Я намерен изучить все обстоятельства и, если вы не лжете, подать апелляцию. – Он сделал паузу, и уголок его сухих губ слабо дернулся, будто сдерживая улыбку, – вот только даже слепой уловил бы источаемую им шипастую угрозу. – Но если это были голословные обвинения, мисс Эванс, и дело звучало совершенно не так… Я сочту ваши заявления лживой клеветой и нарушением прямого приказа говорить правду. Нарушением контракта с вашей стороны. Вы понимаете, что это будет значить для вас?

Пан или пропал. Руки у Пейдж затряслись, и она никак не могла разорвать зрительный контакт. Его напряженные скулы и снова выбившаяся на лоб челка… запах сандала, какое благословение после дневного издевательства.

А может, он и впрямь другой. И честно пытался докопаться до истины, честно выносил вердикты и честно защищал людей независимо от статусов. Ее-то он защитил от возможной продажи в дурные руки. Хотя назвать эти самые жилистые руки хозяина, сейчас столь напряженно упирающиеся в стол, заботливыми или добрыми у Пейдж не повернулся бы язык. А вот опасно притягательными – очень даже.

– Хорошо, сэр, – наконец выдавила она приглушенно, почему-то напрочь охрипнув от такой близости к Киллиану. – Я уверена в своей правоте. И я все вам напишу.

– Превосходно, мисс Эванс. Надеюсь, у меня получится восстановить справедливость… если ее действительно требуется восстанавливать.

Он перевел взгляд на стопку протоколов, сгреб их со стола и вернулся в свое кресло, на ходу читая ее труды. Пару раз одобрительно кивнул, и Пейдж позволила себе выдохнуть.

Она не так уж бесполезна, она заявила о себе и вдобавок получила призрачный шанс на возобновление маминого дела. Первый день в качестве рабыни коронного обвинителя определенно прошел плодотворно.

Глава 4. Лео

Ночь порадовала отсутствием вызовов, хотя Пейдж все равно спалось плохо. Составление бумаги по делу мамы слишком сильно всколыхнуло все ужасающие воспоминания, и даже когда удавалось вздремнуть, ей снились старые кошмары, с которых так некстати сдуло пыль.

Вот мама слишком долго задерживается у подруги… Вот отец начинает волноваться и отправляет Гейла встретить ее. На улице уже кромешная тьма. Беспокойство расползается под кожей, как сотни жуков-короедов. Она сидит с отцом за столом на кухне, не говоря ни слова, но уже чувствуя беду, – будто воздух стал тягучим киселем.

Круглая желтая лампа под потолком. Скрип входной двери, и запыхавшийся Гейл сообщает, что не сумел ее найти по всему пути от дома Луизы, а там мамы давно нет. Конечно, он просто не догадался бы искать где-то глубоко в недрах парка, за высокими деревьями, в углу без фонарей. И возможно, он несколько раз пробежал совсем недалеко от места, где с ней забавлялись пятеро пьяных ублюдков.

Утро… вызов констебля. Опознание тела, на которое Пейдж не взяли. В ее памяти мама осталась солнцем, неугомонной кудрявой шляпницей, кружащейся в мастерской с кусками войлока в любимом нежно-голубом платье. В памяти отца и Гейла – она была уверена, видела в их навсегда изменившихся глазах – застряла совсем другая картина… Которую страшно даже представлять. Уже на суде Пейдж узнала, что маму долго били и жестоко над ней измывались,