Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

менять маленькие аккуратные вставки — гематитовые, ониксовые или лазуритовые. Он осторожно играл с ними, понимая, что всегда любил их по одной-единственной причине: они казались ему шедевром западной моды. Через несколько дней они больше не понадобятся. Его отец ненавидел западную одежду. Как и его мертвый вот уже четверть века старший брат, который и направил всех их на этот путь. Тот был настоящий фанатик и даже в своей семье выделялся пуританским образом жизни.

Так много смерти. Так много печали.

Марк Габриэль позволил себе оплакать Талила. Его смерть стала трагедией, но переправка денег была важнее. Снять полмиллиона долларов со счета в каком-нибудь местном банке не представлялось возможным. Такую сумму пришлось бы заказывать за несколько дней, и деньги переводились бы в американской валюте с одного из резервных счетов компании. Естественно, управляющий банком настоял бы на том, чтобы встретиться с ним лично. Габриэль вздрогнул при мысли, какой след остался бы в этом случае. Все равно что послать американцам телеграмму с просьбой встретить его в банке и захватить на встречу самые удобные наручники.

«Нет, Талил, — объяснял он отлетевшей душе своего соратника, — по-другому было никак. Твоя смерть необходима и даже судьбоносна. Твои действия приблизили нас еще на один шаг к цели, и теперь мы стоим у самого порога успеха».

Он печально улыбнулся. Не стоит оплакивать его смерть. Каждый солдат знает, что когда-нибудь наступит день — и придет его срок. Это цена долга, знак отличия. Даже наоборот, напомнил он себе, это повод для оптимизма. Двадцать лет подготовки подошли к концу. Приближался день праздника.

— Месье, с вами все в порядке? — Миловидная стюардесса с темно-карими глазами опустилась на соседнее сиденье. Ее рука коснулась его плеча. — Можно предложить вам что-нибудь выпить?

Габриэль вдруг понял, что плачет. Сев прямо, он вытер катившуюся по щеке слезу.

— Благодарю, — ответил он, — но я лучше немного вздремну. Завтра тяжелый день.

Чапел знал, что не сможет уснуть. Он ходил по номеру, выполняя привычные действия: снял ботинки и носки, вымыл руки и почистил зубы. Чтобы утереть нос Жилю Боннару и даже, пожалуй, Саре, которая вечно прохаживалась по поводу американского бескультурья, он аккуратно, точно по стрелкам, сложил брюки и повесил их на вешалку. Его рубашка могла бы многое рассказать о сегодняшнем дне: два пятна от кетчупа, брызги жира и — ужас, ужас — даже прилипший кусочек лука. Ну какой же он невежа, просто смешно! Нет, бери выше — он записной неряха. «Не надевай всуе свою белую рубашку в итальянский ресторан!» — это следовало бы сделать одиннадцатой заповедью. Он осторожно снял рубашку, стараясь не слишком задевать плечо. Край марлевой повязки съехал, и он быстрым взглядом окинул лунный ландшафт своего ожога. Плечо выглядело как чужое: изуродованное, пугающе красное и покрытое студенистыми выделениями. Отведя взгляд в сторону, он поправил повязку и решительно прижал ее ладонью. На него тут же накатили одна за другой несколько волн боли, и в конце концов он не выдержал — упал на постель и застонал. Как видно, предстояло переплыть еще целый океан боли, прежде чем плечо заживет.

На ночном столике, выстроившись в ряд, стояли лекарства. Доктор Бак выписала ему ампициллин, чтобы предотвратить возможность инфекции, гидрокортизон как противовоспалительное и викодин в качестве анальгетика. Сильнее обезболивающего практически нет, подумал Чапел, вытряхивая на ладонь несколько таблеток. Задумчиво посмотрев на них, он ссыпал их обратно в пузырек.

Через пять минут он уже был на улице, одетый в джинсы и футболку, из-под которой, правда, виднелась повязка, но никто не обращал на нее никакого внимания. Он направился к Сене, постепенно ускоряя шаг, пока не зашагал в маршевом темпе и не понял, что это то, что ему сейчас надо. Он прошел мимо кафе «Два маго»,[327] любимого местечка «потеряного поколения». За столиками было полно народу. Официантки в белых фартуках сновали с заказами, держа подносы высоко над головами. На другой стороне улицы в небо вонзался четырехгранный шпиль церкви Сен-Женевьев-дю-Мон. Мемориальная доска на стене сообщала, что здесь похоронен Рене Декарт. Cogito ergo sum. Мыслю, следовательно, существую. Нет, братец, тут ты ошибся. Действую, значит, существую.

Перейдя площадь, он задержался, засмотревшись на шпиль, на узкие стрельчатые окна рефектория, на крепкие деревянные двери здания, которые, с точки зрения Чапела, скорее были созданы, чтобы не допускать внутрь, чем чтобы приглашать войти. Утром гробы с телами его погибших товарищей погрузят на борт военного американского самолета, который доставит их на базу ВВС США «Эндрюс», а оттуда их отправят уже к семьям: Кека — в Фоллс-Черч, Гомеса — в Трентон, Сантини — в Буффало. Какому богу станут молиться их близкие? Великодушному божеству, которое обещало бесконечную любовь? Часовщику, который запустил механизм этого мира, но затем отвлекся на более важную игру? Или кровожадному немому истукану, требующему веры, несмотря на всю свою сверхъестественную дикость?

Взгляд на небо, где мерцала одинокая звезда, помог Чапелу обрести столь необходимое душевное спокойствие. Кто бы и что бы ни сотворил все это — а что-то, бесспорно, было в начале начал, — позаботится о нем, когда придет его время. Но вообще человеку надо бы перестать рассчитывать только на Бога и начать делать хоть что-то самому.

Улицы сузились, стало тише, словно он попал в безмолвный каньон. Ему эта тишина подходила. На протяжении целого квартала он оставался в мрачном одиночестве. Затем позади послышалось эхо чужих шагов, и он инстинктивно бросил взгляд через плечо. Какая-то тень исчезла в подворотне. Еще один любитель прогуляться ночью. Пройдя мимо комиссариата полиции, Адам через два квартала вышел на набережную д'Орсэ. Стало чуть более шумно, но это его уже не беспокоило: он прислушивался к тому, что происходит в нем, слушал, как ворочается его собственная растревоженная совесть. В Париже пешеходные переходы могут находиться в полумиле один от другого. Чапел перебежал через шестиполосную дорогу и попал на обзорную площадку, с которой открывался вид на Сену. Мимо прошел ярко освещенный речной трамвайчик, с которого оживленные разговоры и смех доносились сквозь шум проносящихся у него за спиной машин. И сквозь звук глухих ударов его сердца. Он с силой хлопнул себя по ноге. Офис — недалеко от метро. Вам не придется много ходить, мистер Чапел. «А чтоб тебя, Леклерк!» — процедил он сквозь зубы.

Адам пошел вдоль реки на север, избрав своей путеводной звездой Эйфелеву башню. В сотый раз при виде ее у него перехватывало дыхание: залитая сверху донизу светом, она озаряла ночь теплым праздничным