Марвуд и Ловетт - Эндрю Тэйлор

– Правильно, неправильно – один черт, – зло сказал я. – Какой у нас выбор?

Она только покачала головой. Она рассматривала туфли. Они были из желтой кожи с синей вышивкой. Высокие красные каблуки. Вероятно, достались Табите от ее хозяйки, поскольку кожа была поцарапана и в пятнах. Пока мы разговаривали, Кэт достала из туфель шарики бумаги, которые туда засунули, чтобы туфли не потеряли форму. Она тщательно их расправила.

Листков было с полдюжины. Я глянул на них через плечо Кэт. Грубая печать, на некоторых гравюры вверху страницы. «Баллады или листовки, – подумал я, – ничего интересного». Но что-то привлекло ее внимание.

– Что там у вас? – спросил я, надеясь отвлечь ее от неудобных вопросов, что правильно, а что неправильно.

Она держала в руке один лист.

– Посмотрите. Этот сложен, а не смят. Будто она его прятала. Умная девушка. Даже деньги найти было легче.

Первое, что я заметил глазами печатника, которые приобрел благодаря отцу, это качество бумаги, далекое от грубой дешевой, на которой печатают баллады и все такое прочее. На листке были несколько строчек, написанных от руки. А в нижнем правом углу витиеватая заглавная буква «Л».

– Лимбери? – промолвила Кэт.

Нельзя было терять время. Мы вышли из дома. Собака встретила нас, как старых врагов, и в этот раз я ударил ее так сильно, что оглушил. Пес упал на бок и лежал так с минуту, тяжело дыша и не сводя с меня глаз.

И тут я рассмотрел рану у него на боку. Это было небольшое аккуратное отверстие, плоское и симметричное, хотя плоть вокруг воспалилась и опухла.

Очень медленно, с трудом пес поднялся. Он угрожающе смотрел на меня. Я замахнулся тростью. Он попятился. Шатаясь, как пьяный, он прошмыгнул в дом. Мы не осмелились вернуться туда, где причалили. Вместо этого пошли по улочке, огороженной высокими зелеными изгородями, которая шла на север в сторону дворца и церкви. Мы не говорили о том, что увидели. Меня мучила боль, и я еле переставлял ноги. Я опирался на руку Кэт. Улочка была узкой и очень грязной. Дождь лил не переставая. Но нам никто не встретился.

Вблизи дворца Ламбет домов стало больше, и нам попадались люди, шедшие и в одну, и в другую сторону. Почти никто не обращал на нас внимания. На дворцовой пристани собралась небольшая толпа в ожидании общественной баржи, которая курсировала вверх и вниз по течению с каждым приливом между Лондоном и Виндзором. Тут собрались люди всех мастей, многие незнакомые друг с другом, и мы с Кэт затерялись среди них.

Нам повезло – там была и грузовая лодка, которая брала пассажиров, чтобы переправить на другой берег и высадить на пристани у Вестминстера. Я заплатил, и мы перебрались на противоположный берег. Скрыться от дождя на воде было невозможно. От внезапных порывов ветра лодка раскачивалась и дергалась, как дикий зверь. Нас бросало то назад, то вперед и окатывало водой.

Когда мы добрались до Вестминстера, я был полуживой. Во дворе дворца была стоянка наемных экипажей, но я мучился от боли, мы оба замерзли, промокли, устали и были удручены. Я не мог даже помыслить трястись в экипаже до Савоя.

– Сюда, сэр, – сказала Кэт. – Нам нужно найти укрытие на время.

Мне все стало безразлично. Кэт взяла меня за руку и повела в сторону «Собаки», большой таверны на северной стороне двора, рядом с воротами на Кингс-стрит. Тамошний гам чуть не оглушил меня. После убийства Челлинга я утратил привычку свободно передвигаться. Большой зал был заполнен до отказа, но Кэт нашла нам два места на скамье за общим столом. Я попросил разбавленного спирта, а она поступила мудрее и заказала нам супа, хлеба и кувшин эля. Официант бросил на меня любопытный взгляд. Я отвернулся.

Мы ели и пили молча. От спирта я сильно закашлялся, но в животе стало тепло. Постепенно суп меня согрел и вернул к жизни. Я и понятия не имел, как сильно проголодался.

Потом Кэт возилась со складками своего платья, пока я разливал остатки эля. Она вынула из кармана лист бумаги, который нашла среди вещей Табиты. Теперь он был смят и влажен. Она разгладила его на столе перед нами. Местами дождь размазал чернила, но крупный почерк с наклоном разобрать было легко.

Когда в шелках моя Селия ходит,

Тогда, тогда (я думаю) так сладки

Ее одежд струящиеся складки.

Затем, когда мой взор ее находит,

Я вижу вольный трепет одеянья.

О, как меня пленит ее сиянье!

– Вирши, – тихо произнес я, хотя нас вряд ли могли подслушать в этом многолюдном шумном месте. – Любовное стихотворение, написанное госпоже Хэмпни в ее шелках. Ее желтое шелковое платье?

– Он его даже не написал, – сказала Кэт. – Списал и поменял имя дамы.

– Откуда вы знаете?

– Эти строки принадлежат господину Геррику. Однажды моя тетушка Квинси переложила их на музыку. – Она бросила на меня взгляд. – Вы не поверите, – продолжила она, – но он был священником.

– Если это окажется почерком Лимбери, тогда…

– Тогда он у нас в руках. Правда, только как любовник Селии, но и это уже кое-что.

– Наверное, Табита нашла стихи в бумагах своей хозяйки, – сказал я. – И решила, что сможет с их помощью вымогать деньги. А это значит, она знала, что у хозяйки есть любовник.

– И Табита также знала, кто он, – добавила Кэт. – То, как она вела себя с госпожой Ли, доказывает это. И отсутствие интереса найти новое место. Она думала, что Лимбери будет ее содержать, чтобы заручиться ее молчанием.

– А он решил, что лучше закрыть ей рот навсегда.

– Но, возможно, она сама убила себя, – сказала Кэт. – Когда ее найдут, могут подумать, что она лишилась ума от горя, когда ее мать умерла. Поэтому и наложила на себя руки. И мы не знаем наверняка, как все было. В конце концов, никаких следов Лимбери там нет.

Я заерзал на скамье.

– Никаких? – Я впился ногтями в правую ладонь, чтобы отвлечься от боли. – Не совсем. Кто-то там все же побывал. Мужчина, вполне вероятно, джентльмен.

– С чего вы взяли?

– Собака. Думаю, ее закололи шпагой и сочли мертвой.

Глава 32

Преисполненная радости, Джемайма сидела в своей личной гостиной с серебряным карандашом в руке. Она была одна.

По оконному стеклу хлестали струи дождя. Небо было серое, с угольно-черными перьями дыма, поднимающегося из труб. Похолодало, и она велела растопить