Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс

Но боялся выговорить нужные слова.

Рассчитывал: Уинстон сделает все в благодарность за то, что я позволил ему сорваться с крючка. Поможет мне сорваться. Десять тысяч долларов — всего лишь хитрость. Но он требовал, чтобы я пригрозил ему. А я не мог.

Далеко мне было до Васкеса.

— Десять тысяч, гм…

Уинстон взглянул на телевизор, который сообщил: «…Довер проходит по левому краю…» Посмотрел на пьяницу, приподнявшего голову и вновь уронившего на стойку, и постучал ногтем по краю пивного стакана — динь-динь-динь — словно легкий ветерок тронул колокольчики. Затем повернулся ко мне и сказал:

— Хорошо. — Вот так просто. — Прекрасно. Я это сделаю.

Глава 25

Я позвонил Тому Муни и сказал, что хотел бы с ним кое о чем переговорить.

О музыкальном сопровождении.

Шла трехдневная рабочая неделя между Рождеством и Новым годом. Время, когда люди стараются привести в порядок дела и преисполняются благими намерениями на следующий год. Например, сбросить несколько лишних фунтов. Именно так я сформулировал свое обещание. Меня гнули к земле примерно сто восемьдесят фунтов веса, и я хотел избавиться хотя бы от какой-то их части.

Том появился на пять минут раньше и устроил настоящее представление со сниманием пальто и закрыванием двери.

— Так о чем ты хотел поговорить? — спросил он.

— Об откате, — ответил я.

Наверное, я сказал это слишком в лоб, потому что он медленно откинулся в кресле. Должно быть, существовал определенный код, на котором посвященные говорили о подобных делах.

— Откат — это что? — изобразил недоумение Том. — У нас, кажется, не Профсоюз водителей грузовиков[398]? Насколько я помню, мы снимаем рекламу.

— Студия «Ти энд ди», — объяснил я. — Вы что, и песенки сочиняете?

— У нас полный комплекс услуг. Чего бы это ни стоило.

— И сколько стоит эта?

— Ты видел последний ролик Робертса? Он выглядит смешным, потому что хочет меня рассмешить.

Но мне в тот день было не до смеха.

— И как долго это продолжалось? Твой мухлеж с Дэвидом?

— Послушай, Чаз, ты пригласил меня на допрос? Если так, то значит, я что-то недопонял, когда ты мне позвонил. Мне показалось, мы должны были встретиться по другому поводу. Поправь меня, если я ошибаюсь.

Я покраснел. Может, тайный язык в самом деле существовал? Может, я даже его знал, но не умел на нем изъясняться? Сначала с Уинстоном в баре. Теперь здесь. Я позвонил Тому не затем, чтобы его обличать. И даже не затем, чтобы выпытывать грязные подробности. Я хотел, чтобы перепало и мне. Намеревался сказать: «Учтите и меня».

Наверное, самое время сбросить маску морального превосходства. Вот что подразумевал Том. И скорее всего был прав.

— Двадцать тысяч, — сказал я.

И сам удивился, как это сорвалось у меня с языка. Двадцать тысяч — простая констатация факта — ни уверток, ни визгливых клянчащих ноток в голосе. Двадцать тысяч, из них десять я пообещал Уинстону, а с другими десятью уже расстался. Но все-таки я слегка смутился: правильно ли обстряпываю дельце, не следовало ли перекинуть через стол обрывок бумаги с нацарапанной карандашом цифрой?

Том улыбнулся. Ты же один из нас, говорила его улыбка.

Я почувствовал укол совести, но не такой сильный, как предполагал. Неужели все так и бывает? Теряешь себя по капельке, и вдруг — ты уже не ты. А кто-то другой, носящий твое имя, спящий с твоей женой, обнимающий твоего ребенка. Кто угодно, но только не ты.

— Разве я тебе не говорил, что я Санта-Клаус? — спросил Том.

* * *

На следующий день мы встретились с Уинстоном к северу от седьмой линии железки на самой пустынной стоянке «Данкин донатс»[399] в Астории[400].

Это была его идея. «Надо встречаться подальше от чужих глаз», — предостерег он.

Уинстон поджидал меня в белой «мазде» с колпаками от другой марки и разбитыми задними фарами. Ветровое стекло покрывала паутина трещин.

Я подкатил в серебристом «мерседесе» и почувствовал себя неловко. Надеясь, что Уинстон меня не заметил, загнал машину в дальний угол стояки. Но он заметил.

— Давай сюда! — крикнул он.

Я подошел. Уинстон перегнулся и открыл пассажирскую дверцу:

— Залезай, приятель.

Приятель залез.

— Знаешь, какая моя любимая песня?

— Нет.

— Про деньги «Пинк Флойд». А любимый артист?

Я отрицательно покачал головой.

— Эдди Мани[401].

— Да, он хорош, — согласился я.

— Любимый фильм — «Цвет денег». Любимый бейсбольный игрок — Норм Кэш[402]. А после него Брэд Пенни.

— Понимаю, Уинстон, у меня есть для тебя деньги.

— Кто говорит о деньгах? Я просто развлекаю тебя разговором.

По эстакаде, разбрызгивая искры, прогрохотал поезд.

— Но раз уж ты заговорил о деньгах, где они?

Я полез за пазуху. Деньги жгли мне карман — кажется, есть такое выражение? Вчера курьер от руководства рекламопроизводителей положил мне конверт на стол.

— Здесь пять тысяч. Вторая половина потом.

— Ты такое видел в кино? — улыбнулся Уинстон.

— Что?

— Половина сейчас, половина после дела. В кино или еще где-нибудь?

— Я думал…

— Какие счеты, приятель. Я ведь сказал, что делаю это по доброте душевной: товарищ попал в беду, и я выручаю. А ты: десять тысяч.

— Я помню…

— Вот и весь уговор.

— Понятно.

— Так какие были условия?

— Я решил, что половина…

— Отвечай, какие были условия, Чарлз?

— Десять тысяч, — пробормотал я.

— Правильно, десять тысяч. Но за что десять тысяч?

— Что ты имеешь в виду?

— За что ты предлагаешь мне десять тысяч? За красивые глаза? Или хочешь заплатить за мое обучение в колледже?

— Послушай, Уинстон… — Внезапно мне очень сильно захотелось уйти.

— Послушай, Чарлз, — перебил он меня. — По-моему, между нами возникло недоразумение. Давай-ка повторим условия. Когда просишь кого-нибудь сделать нечто подобное, надо знать условия.

— Я знаю условия.

— Вот как? Тогда выкладывай. Чтобы потом не было никакой путаницы. За что ты даешь мне десять тысяч?

— Я даю тебе десять тысяч, чтобы… чтобы ты прогнал Васкеса.

— Верно, — отозвался Уинстон. — Условия именно такие. Десять тысяч за то, чтобы я прогнал Васкеса. — Он что-то вытащил из кармана. — А вот и аргумент. Как ты считаешь, он послушается?

— Пистолет. — Я сжался и отпрянул к дверце.

— Вот оно как… — усмехнулся он. — Ты испугался?

— Послушай, Уинстон, я не хочу…

— Не хочешь на пушку смотреть? Вот и он не захочет. А что ты думал? Что я с ним мило потолкую?

— Понимаешь… я думал… если это вообще возможно…

— Да, — повторил он, — если это вообще возможно.

— Хорошо, — согласился я. — Хорошо.

Все это время я оперировал эвфемизмами: прогнать Васкеса,