Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова

– Фарт?

– Ага. Удача. У меня однажды история приключилась: хозяин пришел. А я в его квартире. Без спросу. Сначала думаю: все, хана. Хорошо если ментам отдаст, а вот если сам решит поучить…

– Поучить? – непонимающе переспросил Симонцев.

– Ну, такие уроки, когда кровью потом ссышь три недели и разогнуться не можешь.

Услышав последнюю фразу, Гена вдруг радостно заржал. Макар тоже ухмыльнулся, словно речь шла о пустяке.

– Входит хозяин – а я кидаюсь к нему, реву, вроде как от радости, и взахлеб говорю, что забыл дома ключи, пытался с балкона лестничной площадки перелезть на свой, сорвался и чудом зацепился за его балкон. Трясло меня, знаешь ли, вполне натурально! А он – мужичок такой, вроде пенсионер, но крепкий. Наверное, военный. Отругал меня, пообещал чаю налить… Он с чайником возился, а я ноги сделал, пока он не очухался и не вспомнил, что квартира-то у него без балкона!

Илюшин подмигнул Симонцеву, и тот рассмеялся. Часть обстоятельств рассказанной истории была темна и загадочна, но он решил не вдумываться.

– Я, конечно, Смоктуновского дал по максимуму, – уже серьезно продолжал Макар. – Но и фарт со счета нельзя сбрасывать.

– То есть ты типа фартовый? – лениво спросил Гена.

– Был бы фартовый, я бы здесь не оказался. Но иногда везет по-крупному, как тогда. С тобой, кстати, Сань, я считаю, нам тоже повезло.

– А кто-то до меня уже попадал сюда?

Илюшин покачал головой. В этот момент Симонцев поймал взгляд Гены. Рудной как будто собирался что-то сказать, но передумал и отвернулся к стенке.

* * *

Хуже всего было по ночам. Снилось, что распахивается дверь и входят мама с папой. Иногда сон был так реален, что Саня даже чувствовал запахи. От мамы пахло духами, от папы – дубленкой. Они вбегали веселые, краснощекие с мороза, подхватывали его, будто ничего не случилось, и начинали кружить. Потом тащили за собой – и все втроем бежали, бежали бесконечными коридорами. Бег родителей был беззаботным, а Санин – тревожным, как у загнанного зверя. Он постоянно оборачивался, кричал им, что Чума догоняет, надо поторопиться… Но его никто не слушал. Понемногу папа с мамой отдалялись, и он оставался один, в сумраке, долго хранившем их оживленные голоса.

Он ждал, что придут родители и заберут его. Потом сообразил, что мама с папой не могут здесь появиться. Приедет ОМОН. Дверь слетит с петель. Ворвется группа в масках. «Всем лежать! Руки за голову!» «Стойте, здесь дети!» Генка обязательно крикнет какую-нибудь тупость – типа, какой я вам ребенок, у меня уже две бабы было… Что-нибудь такое. Потом они пойдут к выходу, а наверху будут валяться, раскорячившись, Кабан и его омерзительный слабоумный братец. А если Чума начнет визжать, ему прикладом двинут по морде.

Саня отчетливо видел этот приклад, врезающийся в безволосый жирный подбородок Чумы. «Мальчики спасены», – говорит кто-то мужественный в хриплую рацию. А снаружи уже поджидают журналисты с телекамерами.

Он так отчаянно этого ждал, что каждый раз, когда за дверью оказывался Чума, испытывал искреннее изумление. Когда же, когда? Его же должны искать! Весь город стоит на ушах! Везде развешаны его портреты. Вместо потерявшихся собак на каждом столбе – Александр Симонцев. «Вознаграждение за любые сведения гарантировано». Потом он начинал вспоминать, что у бабушки слабое сердце, и содрогался: а вдруг бабушка умерла? И она никогда не узнает, что его спасли…

Мысленно он уже был на свободе. Просто реальность по какой-то необъяснимой причине отставала от воображения. Но это отставание должно быть совсем недолгим! Еще один, максимум два дня – и раздастся: «Всем лежать, руки за голову»…

Днем он возвращался в действительность и осваивался в ней.

Их подвал, вернее, камера именовалась шахтой. «Лучше в шахте день, чем в забое час», – говорил Рудной, и первое время Саня не понимал, что это значит. Забой же и есть в шахте! Но потом разобрался.

«Забоем» называлась работа по дому. «Кого сегодня в забой, ну?» – спрашивал по утрам Макар, как будто это они решали. Тут же заключался спор, кого выберет Чума, и проигравший огребал щелбан.

«Верхний» дом был банкой, иногда – котлом. «Почему котел?» – поинтересовался Саня. Илюшин взглянул на него снисходительно: «Потому что там черти, ясно?»

Новые понятия образовывались мгновенно, иногда на его глазах. Однажды Саня оговорился и вместо «Чума придет с загадочками» сказал: «Чума придет с подарочками». «Санта-Клаус, блин!» – немедленно отозвался Макар, и на некоторое время Чума стал Сантой.

Иногда шахта превращалась в базар. Возможно, потому, что делать здесь было нечего, кроме как базарить. А может быть, и нет. Как-то шахту окрестили теремком, потому что Макар, когда выключили свет, вдруг сказал таинственным голосом:

– Тук-тук!

– Кто там? – неуверенно отозвался Саня.

– Я – Макарушка-норушка, – задумчиво сказал Илюшин и тягучим голосом Чумы продолжал: – Я-а – дебилушка-братушка…

Саня и Генка захихикали.

– Я – упырь Дима, кол мне в грудину… Я – Геннадий, судак в маринаде!

Тут уж засмеялся только Симонцев.

– Я – Санек, с глазами пенек! – подытожил Макар, и Рудной удовлетворенно заржал.

После этого дня три называли камеру теремком, а затем «теремок» закрепился за сортиром, а их подвалу вернули старое прозвище.

После загадки про носки Чума на некоторое время унялся. У него хватало и других игр. Вышибалы, «светофор», «веревочка», «скакалка», которая имела к привычным прыгалкам отдаленное отношение… Редкое понятие, попавшее в голову Чумы, сохраняло первоначальный смысл. Словно пропущенные через мясорубку, они вылезали наружу обрывками прежних значений, из которых слеплялось нечто новое, уродливое и маловразумительное.

На пятый день заключения Симонцев впервые услышал, как Чума бредит.

Макар с Геной называли это гоневом. Гонево оба ненавидели едва ли не сильнее загадочек, и долгое время Саня не мог понять почему. Чума всего лишь спускался к ним в подвал, усаживал их перед собой и заводил рассказы. Это были бессвязные повествования. Больше всего они напоминали сель. Еще маленьким Саня увидел репортаж по телевизору. Грязевой поток несся, то выбрасывая наверх коричневую струю, то играючи подкидывая камни, и вдруг из пенистой бурой массы высовывался, будто подпрыгнув, целый шкаф, капот машины или острый лодочный нос. Остатки человеческого быта, жалкие и страшные.

Среди ахинеи, которую нес Чума, временами прорезались связные воспоминания. По ним, как по фрагменту археологических раскопок, можно было восстановить целый образ. Так постепенно Саня узнал, что у Чумы была мать, которую он хорошо помнил, и злой отчим; что его отдали в интернат, когда ему было около шести; что вместе с братом