Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова

без него с географии. Казалось, это выдуманные эмоции. Он не мог их испытывать. Неправильный подарок и Валин побег не имели никакого значения. По-настоящему важным было другое.

Например, что тебя за целый день ни разу не ударили.

Или что у Рудного расстроился желудок и из сортира после него вонища – аж глаза режет.

Как-то Саня признался Макару:

– Я однажды подслушал разговор мамы и бабушки. Мама жаловалась, что они с папой пытались завести второго ребенка, но не получилось. Бабушка ее утешала. И я так разволновался! – Он криво усмехнулся, но Илюшин слушал без улыбки. – Такое чувство было, словно меня хотели заменить на какого-то другого мальчика, просто не получилось.

– А точно мальчика? Может, они девочку хотели?

Саня покачал головой:

– Мама говорила, что папа мечтал о втором парне.

– Это ты зря, – сказал Макар. – Круто же, когда братики-сестрички. Мои-то все вместе с мамой…

Он осекся, уставился в пустой угол и через некоторое время ушел на свою койку.

Гена прислушивался к их разговорам, но участия не принимал. Зато иногда заводил свои собственные рассказы о прошлом. Были они почти так же неразборчивы, как выступления Чумы. Слушать Рудного было совсем неинтересно. Коровы, дядька, водка, бабы… Скабрезные подробности Гена вываливал в большом количестве, но они были так однообразны, что эта часть его историй быстро потеряла всякую притягательность.

Он был мало чувствителен к боли. Про их заключение в подвале говорил так: «Работать не заставляют – и ладно!» Симонцев, каждый день убивавшийся наверху под присмотром Чумы, долго не мог понять, что это значит, пока Макар не разъяснил, что домашний труд сильно отличается от работы в крестьянском хозяйстве.

– Кстати, у Кабана и свиньи есть, ты в курсе?

Свиньям суждено было сыграть важную роль в жизни Симонцева, но он об этом не догадывался. Даже известие о свинарнике стало для него новостью.

– Геныча туда гоняли как-то раз. Ген, сколько их там?

– Парочка! – отозвался Рудной. – Хряков нету, только свинки. Эх, дядька пятерых держал. Наверно, и щас держит.

Гена начал рассказывать, как они забивали свинью, но Симонцев перебил:

– Подожди, то есть тебя на улицу выводили? Зачем?

– Не на улицу. Во двор. Двор крытый, там свинарник. Чума обычно сам навоз убирает. А тогда руку зашиб, что-то у него в плече распухло… Я за него лопатой махал и корм им задавал.

– Чума рядом стоял?

– Не. Запер меня и в дом ушел. Жратву свиньям вынес.

– А вокруг что ты видел?

– Сарай, – непонимающе сказал Гена. – Что еще-то вокруг свиней бывает, сам как думаешь?

– Макар, тебя в свинарник гоняли?

– Не-а. Уж я бы там все рассмотрел, не сомневайся. А Гена свинью обихаживал, ему не до побегов было.

Рудной обиженно проворчал, что не обихаживал, а щеткой почистил, хрюшки такое любят… Но Макар и Симонцев его уже не слушали.

– Он его там одного оставил, въезжаешь? – возбужденно сказал Саня. – Этот сарай – он хорошо укреплен, как думаешь? Или можно доску вынуть и сбежать?

Об устройстве сараев у него было самое смутное представление.

– Доску ты, положим, не вынешь, она приколочена, – рассудительно сказал Илюшин. – Но вообще осмотреться бы там не мешало.

Эта возможность выпала раньше, чем они предполагали.

* * *

После того как Саня убедил Чуму в необходимости подсказок, жизнь его изменилась. Не только в том, что их меньше били. Отныне его не оставляла мысль, что с Чумой можно договориться.

Мама учила, что можно найти общий язык с кем угодно, даже с последним гопником из подворотни. Симонцеву никогда не приходило в голову спросить, как часто самой маме приходилось иметь дело с гопниками.

– В конце концов, Чума ведь тоже человек, – сказал он Илюшину.

Макар покачал головой. Почему-то эта идея не вызвала в нем ни малейшего воодушевления.

Этого Саня никак не мог понять. Он прекрасно видел, что его друг способен договориться с любым. Он даже Кабана уболтал, и тот оставил ему чуб, хотя всех троих раз в месяц брили машинкой, чтобы не завшивели.

– Чума – не человек, – ответил Макар.

Он сосредоточенно рисовал на запястье длинного зверька с короткими лапками и острой мордочкой.

– Это в каком смысле?

Макар прервался и с легким раздражением уставился на него.

– Сань, он плесень из своего пупка ест. Это человеческий поступок, по-твоему?

– А Генка серу из ушей на физиономию намазывает, – сказал Симонцев. – И чего?

– Э, чо за наезды? Я вообще-то губной лишай лечу!

– Какой еще лишай? – взвился Макар. Но, рассмотрев Генину болячку, успокоился: – Балбес ты, Гена. Это герпес.

– Губной лишай, – упрямо повторил Рудной.

– Чума просто этот, как его, имбецил. Имбецилы тоже люди.

– Сомневаюсь, что он имбецил, – задумчиво сказал Макар.

– Тогда объясни, почему ты не хочешь хотя бы попытаться с ним поговорить?

– Во-первых, я уже пробовал. Во-вторых, он животное. Животных можно дрессировать. А договариваться с ними не о чем.

Симонцева это не убедило. Илюшин, при всем его опыте и уме, не догадался вытребовать подсказки к загадкам. Значит, он может ошибаться и во всем остальном.

Спустя несколько дней после этого разговора Саня уломал Чуму открыть для него еще две комнаты.

Об их существовании он знал с того первого дня, как его вывели в забой. Сложно было не заметить две двери. Саня не мог определить, заперты ли они, но Чума постоянно был настороже, и у него не было возможности проверить.

В тот день, выметая влажным веником крошки из-под кухонного стола, Саня задумался о запретах. Система ограничений была, скорее всего, вбита в голову Чумы кем-то другим. Не мыть пол шваброй. Водить тряпкой справа налево, никогда – наоборот. Вытирать сначала тарелки, только потом – чашки. Под столами и шкафами орудовать влажным веником. Пылесос использовать лишь для ковров и дорожек. Как ни странно, больше всего Симонцева злило требование двигать мокрой тряпкой строго справа налево. Из всех запретов этот был самым идиотским.

Отжав тряпку, Симонцев обернулся к Чуме.

– Стасик, я вот тут подумал… – Саня постарался, чтобы на лице отобразились сомнения. – А в ваших спальнях правильно пол помыт?

Он кивнул в сторону закрытых дверей.

Чума встревожился.

– Откуда знаешь про спальни?

– Дядя Дима сказал. – Взгляд Симонцева был честным и слегка недоумевающим. – Позавчера. Ты не помнишь разве?

– Позавчера, позавчера…

Чума начал загибать пальцы и шевелить губами.

Этого Симонцев тоже не мог понять. Местами Чума соображал очень неплохо. Например, он отлично считал в уме. В то же время с днями недели у него был какой-то провал. Еду, включая супы, он готовил прилично, но почистить картошку