Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова

Больше всего Чума любил вязать узлы. Делал он это виртуозно. Скользящие петли, двойные, симметричные, восьмерки, прямые и встречные – веревки в его пальцах сами начинали двигаться, как ручные змеи.

Иногда у Чумы случались плохие дни. Он забывал то, что умел. Путался в трех предметах. Ронял свои веревки. Становился вялым, заторможенным и притом очень злым. Саня учился по звуку шагов, по скрежету засова на двери определять, в каком настроении тот спустится к ним.

– Когда макароны были на ужин, – подсказал он. – В среду.

Макароны были в четверг.

Насчет четверга Саня знал точно: последние две недели он вел календарь. Отсчитывал дни от воскресенья – единственного дня, когда Кабан оставался дома. Из трех тетрадных листков, которые выклянчил Макар, Симонцев изъял один и каждый день наносил на него микроскопические буквы.

Время, когда он искренне ждал избавления каждый час, давно прошло. Для календаря следовало оставить побольше места.

«Зачем тебе это?» – удивился Илюшин. Саня не нашелся с ответом и пробурчал, что просто хочется. Возможно, это был способ контроля хоть над чем-то в этом мире, где от него не зависело абсолютно ничего. Хотя бы знать, какой сегодня день недели. Почему-то это знание придавало ему уверенности.

И еще – ритуал. Он прятал свернутый тетрадный лист под матрасом. Белье меняли раз в две недели – в этом отношении Кабана, пожалуй, можно было назвать чистоплотным. Он следил за порядком и регулярно инспектировал состояние унитаза в их санузле. Каждый раз, когда он наклонялся над стульчаком, Симонцева так и подмывало сказать: «Языком проверь». Какой-то демон толкал его под локоть: не бойся их! скажи! посмейся над ними! Демон хотел взять реванш за первые недели растерянности и унижения, когда Саня был нюней и слабаком.

Почистив зубы, он доставал свой календарь, неторопливо разворачивал и аккуратно выводил день недели. Еще одно достижение: он убедил Кабана оставлять им ручку на ночь. Буквы в тетрадных клеточках символизировали и эту победу.

– А что Дима говорил про спальни? – нахмурился Чума.

Здесь следовало быть очень осторожным.

– Да я уже не помню… Вроде бы что птицы по утрам громко поют.

Кабан действительно ругался на птиц, которые будили его. «Хорошо вам тут в подвале, – сказал он, спустившись с утренней раздачей хмурый и опухший. – Никто не мешает, над ухом не орет». – «Можем поменяться, дядя Дима!» – тотчас предложил Макар, невинно улыбнувшись.

Ляпни это Симонцев, его размазали бы по стенке. А Илюшину сошло с рук. «Может, я тебе уши местами поменяю», – предложил Кабан, и Макар изобразил пантомимой, что застегивает рот на молнию.

– Птицы… да… Плохие птицы, дуры!

Саня тщательно следил, чтобы Чума не сбился с мысли.

– Значит, они под окном спальни кричат… – задумчиво проговорил он. – Как ты думаешь, там пол правильно помыли? Справа налево?

На лице Чумы отразилось беспокойство.

– Пра-авильно, – без всякой уверенности сказал он. – А твое какое дело, собачье твое дело какое?

– Никакого. Я просто подумал: а вдруг неправильно? И птицы поэтому расшумелись?

Логические связи в голове Чумы устанавливались произвольно. Саня рисковал получить оплеуху за глупость. Рука у Чумы была тяжелая, бил он, не соизмеряя силу, и после его «уроков» Симонцев осторожно проверял языком зубы – не шатаются ли.

– Птицы, – повторил Чума и решительно встал. – Надо помыть. Да-а-а.

Симонцев ожидал увидеть что угодно. Но за дверями оказались самые обычные спальни: унылые, тесные, с истертым линолеумом и душными бабкиными шкафами по углам. Ползая по ним с тряпкой, он внутренне ликовал. У него получилось! Он сумел убедить Чуму!

– Хорошо, что ты разрешил здесь убраться, – сказал он. – Видишь, как тут пыльно?

Чума помрачнел.

– Неправильно говоришь. Надо говорить «прибраться».

– Прибраться, – послушно повторил мальчик.

Он бросил взгляд на окно. То, что он увидел на подоконнике, заставило его сердце забиться быстрее.

Там стоял радиоприемник, непохожий на транзисторы, которые раньше встречались Сане: большой, тяжелый, с какими-то переключателями, верньерами, рычажками и кучей не мигающих сейчас лампочек. Сбоку от серебристой сетки динамика надпись: «ОКЕАН».

Несколько дней торжество мешалось в нем со страхом: он боялся, что Кабан узнает о его инициативе. Но если брат и рассказал ему, «дядя Дима» ничем этого не выдал. Может быть, запрета входить в спальни и вовсе не существовало: он был плодом воображения Чумы.

«С ним можно договориться, – билось в голове у Симонцева. – С ним можно договориться!»

Под этот колокол он просыпался, ел, работал и засыпал. «Мож-но! – обещал колокол. – Мож-но!»

Мама была права. Надо только найти к человеку подход. Макар с его высокомерием сам отрезал себе возможность побега. Но Симонцев ему докажет… покажет…

Он всех спасет.

* * *

В то утро он проснулся в каком-то предвкушении. Дежурить предстояло Макару, но Саня был уверен, что Чума вызовет его. Так и случилось.

Когда он поднялся наверх, то в первый миг замер. Солнечный свет, заливавший комнату, походил на золотую взвесь. Дрянное неуютное жилье превратилось в обитель эльфов, в хранилище чудес.

– Чего встал-то? – прикрикнул Чума и пихнул его в спину. – Топай, дурак!

«Что ответил бы Макар?»

– Прости, Стасик, задумался! – почти весело откликнулся Саня.

Веревка врезалась в шею: сегодня Чума почему-то затянул узел крепче обычного.

– Стасик, меня веревка кусает, – пожаловался он. – Сделай, пожалуйста, послабее.

И снова Чума послушался. Кажется, он тоже что-то напряженно варил в своем дырявом котелке.

За окнами сияло, разливалось, плавилось лето. В доме было прохладно, но Сане представлялось, что шагни за порог – и окунешься в зной. Где-то там трепетали листья, пели птицы, неслись машины, звенели велосипедные звонки; пульсировала огромная жизнь, частью которой он был… как давно? По его подсчетам получалось, около полутора месяцев. Симонцев мог бы поклясться, что прошло не меньше полугода.

Оттирая сковороду, он украдкой взглянул на своего надсмотрщика. По губам Чумы бродила рассеянная улыбка.

– Чего зенки-то выкатил? – вдруг спросил Чума с ворчливой интонацией Кабана.

Мальчика кольнуло внезапной тревогой. «Что-то я расслабился», – сказал он себе.

– Зенки-кузенки! – сообщил Чума и тоненько захихикал.

Саня невольно прыснул. Кузенки были действительно смешными.

– Кузенки спрятались, поникли лютики! – пропел он, отчаянно фальшивя, вспомнив песню, которую часто напевала бабушка.

Чума неожиданно очень обрадовался.

– Зенки-кузенки-кузенки мои! – отбил он. – Кузенки-кузеночки!

Оба снова захихикали. Словно кузенки образовались прямо тут и теперь сидели на краю раковины, миленькие и хорошенькие, как котята.

– Раз кузенка, два кузенка – будет лесенка! – подхватил Симонцев. – Раз словечко, два словечко – будет песенка!

– Вместе весело шагать, вместе